Сиона рыдала без остановки. Сначала в объятиях тети Винни, потом Альбы, потом в подушку — до самой ночи. Она не собиралась плакать так долго — она никогда в жизни не плакала так долго, но у нее никогда и не было столько всего, о чем нужно было скорбеть.

Когда она выплакала все, что могла, за ту девочку на берегу океана, ей пришлось оплакивать мечту длиною в двадцать лет. Пришлось оплакивать цену каждого заклинания, что она когда-либо писала. Их было так много, что если бы она проливала по одной жалкой слезе за каждое, она бы иссохла и умерла задолго до конца — и даже этого было бы недостаточно. Томил говорил, что неважно, что ты чувствуешь по поводу своих поступков — важны сами поступки. А если сложить весь ущерб от ее заклинаний… это было слишком. Больше, чем слишком. Даже если она цеплялась за убеждение, что Бог взвешивает намерения души — как мог бы любой объем вины или скорби искупить то, что она совершила? Она была одной душой, дрейфующей в океане крови. Все слезы мира не отмоют ее руки и не наполнят ей канал, ведущий к Раю.

А когда она больше не смогла плакать физически, Сиона встала на подоконник, ветер касался ее воспаленных глаз, она посмотрела вниз. Четыре этажа до брусчатки. А за ними — Тиран, такой красивый, такой живой, даже ночью. С балкона неподалеку потрескивало радио, человеческие силуэты танцевали в свете изнутри. Стальной завод поблизости работал всю ночь, огни горели во тьме. Вдали гудел поезд. Все эти огни и чудеса технологии — куплены кровью.

Сиона посмотрела вниз и представила, как она разбивается о мостовую, ее органы разбрызгиваются по бордюру, мозг вытекает из треснувшего черепа. В Тиране станет на одного волшебника меньше, высасывающего жизнь из остального мира. Это было бы как бросить камешек, пытаясь перегородить реку. Бессмысленно. Хуже, чем бессмысленно, потому что Магистериум немедленно заменит Сиону другим волшебником, который не сможет работать так эффективно, как она, и будет перекачивать больше, чтобы добиться меньшего.

— И что это значит? — спросила она у ночи. — Я должна остаться здесь? В этой совершенно неприемлемой реальности, где все добро, которое я когда-либо делала, все добро, которое я когда-либо знала — это зло?

Она подняла взгляд к звездному мерцанию барьера, с которого, как говорили, Бог и все волшебники-основатели взирают на Тиран.

— Что же это за сделка? Что ты здесь сотворил? — Она наклонилась вперед, стиснув пальцы на раме окна, и ее лицо исказилось в рычании. — Как ты мог это сделать?

Потому что они знали. Черт бы их побрал, волшебники-основатели должны были точно знать, что они творили. Не могло быть, чтобы они открыли такую форму магии и не понимали, откуда берется энергия. А поколения благонамеренных волшебников шли по их стопам, веря в их доктрину, не ведая, что с гордостью мостят себе дорогу в Ад. По крайней мере, в Аду Сиона сможет найти основателей, схватить их за древние бороды и спросить — зачем?

Сиона наклонилась вперед, к проклятию, где Леон, Стравос и все ее герои, должно быть, уже ждали ее.

— Нет! — Руки рванули назад за ночную рубашку Сионы так сильно, что ее пальцы сорвались с подоконника, и она опрокинулась назад прямо в объятия Альбы.

— Сиона, не надо!

Сиона издала сдавленный звук, упав на пол с кузиной, обвившей ее руками. Она заерзала, но Альба всегда была сильнейшая из них двоих.

— Отпусти!

— Нет! — Альба только крепче прижала ее к себе, дрожащими руками. — Нет! Сиона, нет! Я не позволю!

— Ты не понимаешь.

— Знаю, милая. Я знаю, что не понимаю, что происходит у тебя в голове, и никогда не пойму, но ты должна остаться со мной! Моя дорогая, останься со мной!

— Ты не знаешь… — Сиона сотрясалась от эмоций. Остаться здесь? — Ты не знаешь, о чем просишь меня.

Если бы Альба знала хотя бы половину боли Сионы, она бы позволила ей прыгнуть. Не держала бы ее в этом мире, который так невыносим. Но руки Альбы только крепче сомкнулись. И выхода не было. Только крики Сионы, в то время как море крови накрывало ее с головой и пожирало без остатка.

СМЕРТЬ БОЖЕСТВЕННОГО

Томил представлял, как прыгает. Просто представлял. Сам поступок был бы слишком эгоистичен, чтобы его всерьез обдумывать. Но в такие ночи, как эта, он позволял себе вообразить свободу.

Сидя, прислонившись спиной к стальной цистерне, он свесил ноги с края, равнодушный к пятнадцатифутовой пустоте внизу, крыше и ко всем остальным этажам под ней. С тех пор как водонапорная башня на крыше его дома перестала работать, широкий обод вокруг основания резервуара стал для него удобным местом. В эти ночные часы, пока фабрика рядом с жилым комплексом еще не проснулась, башня дарила ему передышку — тишину в городе, который никогда черт возьми не затыкался.

Обычно Томил приходил сюда, когда апатия его подводила, когда он чувствовал слишком много — больше, чем стоило или больше, чем вынесет Квен, — и ему нужно было утихомирить разум. Но это было сложнее. Его удивляло не то, что он чувствовал злость, и не то, что он чувствовал апатию, а то, как странно эти чувства исказились после ссоры с верховной волшебницей Фрейнан. Его апатия должна была быть направлена на Фрейнан — винтик в злобной машине Тирана. А его ярость — на саму машину Тиран. Он никак не мог понять, почему все оказалось наоборот — почему он так сильно зол именно на Сиону Фрейнан.

Ведь истинная суть Скверны только подтверждала все, что он и так знал о Тиране: город — это монстр, созданный теми, кто берет, ради тех, кто берет. Томил знал это с первых сознательных мгновений по эту сторону барьера. Гнев горел в нем в первые дни, но со временем притупился, как у всех Квенов, если они хотели выжить. Великая машина Тирана была устроена так, чтобы постепенно выжечь сопротивление из Квена, по одному маленькому унижению за раз.

Но постепенно старый огонь вернулся в душу Томила, разгоревшись от тепла лаборатории Сионы Фрейнан — этого иного мира, где важны были лишь знания, где истина не только достижима, но и является абсолютом добра. Ярость, что охватила его сейчас, родилась в той лаборатории. Эта свежая и чуждая ярость, проникающая в самое сердце, могла возникнуть только от предательства, а предательство возможно лишь при наличии доверия. Раскручивая цепочку в обратном порядке, Томил пришел к абсолютно нелепой истине: он доверял Сионе Фрейнан. Вопреки всякому здравому смыслу, он начал верить в эту бешеную маленькую волшебницу и в то, как она видит мир. Как наивный мальчишка, он начал думать, что эта тиранийская женщина воспринимает его как человека, а не как удобную вещь.

Какая же это была смешная ошибка для взрослого Квена.

Томил обхватил одну ладонь другой, кругами водя большим пальцем правой руки по левой ладони Мозоли смягчились за последние месяцы. Как он это допустил? Конечно, если волшебники что-то приказывали Квену, возразить было невозможно. Хотят, чтобы ты сменил работу — меняешь. Но это был первый случай, когда Томил позволил тиранийцу изменить что-то внутри себя. Где-то за это время, пока он притворялся помощником волшебницы, он забыл, кто он есть: не гражданин этого города, а просто мясо, которым город питается.

Он высмеивал слепоту верховной волшебницы Фрейнан, но разве сам не был так же слеп? Соблазнен светом, которого лучше было бы не касаться? И Томил оказался даже более жалким — он не обжегся, стремясь к идеалам своих богов и родичей. Нет. Его приманкой стал тот самый свет зеленого луга в глазах Сионы Фрейнан. В какой-то момент он начал жить ради мгновений, когда волшебница улыбалась ему, ради мгновений, когда он мог заставить ее нахмуриться в задумчивости, ради того, как ее глаза загорались, когда она находила ответ. Он забыл, как они с Маэвой вернулись к месту упокоения их отца через два года после его смерти и увидели, как трава поднялась среди костей. Болезненно зеленая и по колено. Ярчайшие луга вырастают из мертвого.