— Что именно возможно? — спросила Сиона, вцепившись в ту искру надежды, что держал в руках Брингхэм. Может, все это было недоразумением. Может, ничего из этого не было реальным. — Как вы думаете, что случилось?

— Сабернин и прочие злые волшебники до него хорошо разбирались в иллюзорной магии.

— Иллюзорной магии? — переспросила Сиона. — То есть… вы считаете, что проклятие могло показать мне изображения в чарографе, которых на самом деле не было?

— Ну, учитывая, что ни одно заклинание отображения в истории Магистериума никогда не давало настолько реалистичных картинок, особенно жестоких — я бы сказал, что да. То, что ты видела, не было реальным.

— Ох… — выдохнула Сиона, пытаясь почувствовать облегчение. Но не смогла. Целая баррикада вопросов встала на пути. Если черноволосая девушка не была настоящей, откуда тогда взялось изображение? Почему Томил узнал поле из ее первого заклинания?

— Сабернин особенно часто создавал проклятия, чтобы отпугнуть волшебников от изучения более глубокой магии.

— Но… — Сабернин никогда не покидал Тиран. Он не мог знать, как выглядят квенские равнины под снегом, не говоря уж о том, чтобы создать их из ничего. Он никогда не видел океан. — Как? И зачем? — спросила она, даже несмотря на то, что часть ее внутренне кричала: не задавать вопросы, а просто принять спасательный круг, который ей протягивал Брингхэм. Он был наставником. Пусть скажет, что она ошибалась, что она не видела то, о чем думала, что все в порядке, что она — жертва этого безумия, а не убийца.

— То есть… Я думала, что основной мотивацией Сабернина была зависть, — сказала она. — Его преступления были против соперников и всех, кто мешал его работе, верно? Я не прикасалась к его исследованиям. Почему бы ему волноваться о будущем поколении волшебников, если они работают с заклинаниями, которые никак с ним не связаны?

Брингхэм пожал плечами:

— Кто разберет, что творится в голове безумца?

— Я, — прошептала Сиона. Хотя она не могла представить, как физически закалывает кого-то, ей случалось думать, что она бы убила ради того, чтобы преуспеть в Магистериуме. По словам Томила, она уже это сделала. Много раз.

— Что ты сказала? — Брингхэм наклонился, в его зеленых глазах сверкнуло мягкое беспокойство.

— Ничего, — пробормотала Сиона. — Просто не понимаю, как это могло быть проклятие Сабернина. Он был специалистом по отображению, да, но глубоко тирасидским. Я читала его труды, и они были одними из самых строго религиозных по ограничению отображения — никаких влияний Стравоса, никаких сложных модификаций.

— Возможно, ты права, — сказал Брингхэм. — Трудно точно установить виновника. Проклятия могут оставаться неактивными веками. Тот, кто наложил это, вполне мог быть волшебником, жившим задолго до нашего времени. Или до Сабернина.

— Понятно… — Только вот, насколько знала Сиона, Андретен Стравос был единственным волшебником в истории, который мог создавать реалистичные образы в чарографе. Как кто-то другой мог использовать такое отображение в проклятии?

— Некоторые из старых волшебников владели магией, которую даже лучшие из нас до сих пор не понимают. Некоторые работали скорее с эмоциями, чем с фактами, воздействуя на слабые души вроде… ну, я знаю, ты не слабая, — поправился он, и Сиона поняла, что он собирался сказать: слабые души вроде женщин и Квенов. — Насколько мне известно от твоих коллег, твой помощник тоже видел эти образы и был также потрясен. Говорят, он выбежал из лаборатории в панике?

— Да.

— Бедный мальчик, — вздохнул Брингхэм. — Никто не должен сталкиваться с проклятиями, особенно кто-то такой недалекий, как Квен.

— Томил не такой. — Сиона сама не поняла, зачем ее язык встал на защиту мужчины, которого она час назад ударила по лицу. — Он не глупый. — Дерзкий — возможно. Заблуждающийся — определенно. Но не глупый.

— Для Квена — нет, конечно, — мягко согласился Брингхэм. — Но, дорогая, он тот, кто он есть. Если это проклятие выбило из равновесия тебя, с твоим живым разумом, представь, как оно могло подействовать на него.

— Дело не в этом… — Сиона запнулась. Потому что как она могла даже начать объяснять ярость Томила? Все ужасные обвинения, что он выдвинул, застряли в ней, как ножи. Повторить их Брингхэму — значит вонзить эти ножи еще глубже в себя. И кто знает, переживет ли она это?

— Тебе стоит навестить его и извиниться, — сказал Брингхэм. — Объясни, что то, что он видел — это подделка, жестокий трюк магии, который может обмануть даже лучших волшебников.

— Но… — Но это было не так.

Сиона хотела верить Архимагу Брингхэму. Хотела этого всей своей израненной душой. Но зубчатые шестеренки ее предательского разума не переставали вращаться, обрабатывая исходные данные. Она использовала заклинание отображения на двух разных чарографах — оба она использовала месяцами без происшествий, оба были созданы уже после казни Верховного волшебника Сабернина, оба она проверила на наличие проклятий после подозрительного взрыва в лаборатории Халароса.

Да, проклятия могли быть не только в чарографах. Их можно было вплести в строки старого заклинания с помощью невидимых чернил или тонких приемов композиции. Но Сиона не использовала чужие бумаги для заклинаний и не копировала строки Стравоса дословно. Эти заклинания были ее собственными — плотными, без излишеств, как все, что она писала. Заимствованный язык она понимала полностью.

— Архимаг, я не думаю, что…

— Возьми выходной, Верховная волшебница Фрейнан, — Брингхэм положил успокаивающую руку ей на колено. — И завтрашний день тоже. Я знаю, тебе это нелегко, но ты только что пережила ужасную травму. Тебе нужно отдохнуть и прийти в себя перед презентацией. Помирись с помощником, проведи время с тетей, выспись как следует. Ты слишком долго себя изнуряешь. И ты заслужила передышку. А я — он взглянул на часы в аудитории и поморщился — сильно опаздываю на следующую встречу. Хочешь, я позову кого-нибудь, чтобы проводили тебя домой, если ты все еще чувствуешь себя неуверенно?

Сиона была далеко, безвозвратно далеко от всякой уверенности. Она была за краем мира, посреди чужого океана, где ни одна спасательная веревка ее не достанет, и никто не услышит ее крик. 

Нет, спасибо сэр. Я уже в порядке. 

***

Другие волшебники даже не удосужились понизить свой голос, когда она вернулась на четвертый этаж за своими вещами.

— Типично для девчонки — срыв после трех месяцев настоящей работы.

— А потом удивляются, почему Магистериум не берет женщин!

— Эй, Фрейнан, — поддел Ренторн, когда она вышла из офиса с сумкой, — как думаешь, если я устрою истерику, мне тоже дадут оплачиваемый отпуск?

Игнорировать насмешки никогда не было проще. Все значимое вытекло из мира вместе с той черноволосой девушкой в прибрежной воде.

— Что произошло? — крикнул ей вслед Ренторн, когда она ускорила шаг и вдруг поняла, что бежит. — Фрейнан, что ты увидела?

Сиона провела всю свою жизнь с лучом энергии — горящим, порой ядовитым, стремлением достичь следующего уровня магии. Она никогда не жила без этой потребности. А теперь внутри было пусто. Не было ничего. И мир потемнел.

Она едва могла думать о магической энергии в чайной чашке в ее руках. А уж поезд — это было слишком, а ведь он был единственным способом добраться домой. Всю дорогу она просидела, уткнувшись головой в руки, закрыв глаза, отгородившись от звука и пытаясь не чувствовать мощь, толкающую эту машину вперед.

— Сиона! — воскликнула тетя Винни, открыв дверь. — Ты так быстро вернулась! — Улыбка на ее лице поблекла, когда она увидела глаза Сионы. — О, милая девочка, что случилось?

Сиона покачала головой:

— Тетя Винни… я хороший человек?

— О, милая, конечно!

— Ты… — губа Сионы задрожала. — Ты не можешь этого знать. Как ты можешь это знать?

— Ты моя маленькая девочка. Как я могу не знать?

Сиона уронила сумки. И, не заботясь о том, насколько это по-детски, не думая о том, что могут подумать другие волшебники, она бросилась в объятия тети.