— Прыгаем в шахту лифта! — крикнул Ахмед. — Там тросы должны были выдержать!

Это был безумный спуск. Жанна закрепила карабин на уцелевшем стальном тросе, обхватив Пьера ногами. Ахмед скользил следом, используя экстренное торможение. Вниз, сквозь тьму и дым, пока здание вокруг них буквально рассыпалось в прах.

Они вывалились на цокольный этаж за секунду до того, как основной массив башни обрушился сверху, похоронив под собой и Черных Псов, и серверный кластер, и всё высокомерие «Омеги».

Дождь смывал пыль с их лиц. Они лежали в грязном переулке, заваленном строительным мусором. Пьер лежал на спине, глядя в серое небо. Его кожа была бледной, шрамы на лице снова стали просто шрамами, а не светящимися линиями силы.

— Ты жив? — Жанна склонилась над ним, вытирая кровь со своего лба.

Пьер медленно поднял руку. Она была обычной — человеческой ладонью с обломанными ногтями, дрожащей от холода и истощения. Никакого серебра. Никакой стали.

— Я… — он закашлялся, и на его губах выступила обычная, теплая красная кровь. — Кажется, я снова чувствую запах дождя.

Ахмед сидел рядом, глядя на то место, где раньше стоял небоскреб. От него осталось только облако пыли и зарево пожара.

— Мы стерли их, — прошептал связист. — Теперь у них нет данных. Теперь они такие же смертные, как и все остальные.

Жанна посмотрела на Пьера. Он закрыл глаза, и на его лице впервые за долгое время не было гримасы ярости или боли. Только бесконечная усталость человека, который вернулся с той стороны.

— Нам нужно уходить, — тихо сказала она. — Скоро здесь будет весь город.

Они подняли его — избитого, потерявшего свою божественную мощь, но сохранившего душу. Последний человек в мире монстров уходил в ночь, оставляя за собой руины прошлого. Война не закончилась, «Омега» еще была сильна, но этой ночью призраки победили богов.

И Пьер Дюбуа впервые за многие месяцы просто хотел спать.

Грохот обрушивающихся сводов монастыря Святого Стефана в ушах Лебедева сливался с издевательским хохотом Шрама, который всё еще эхом отдавался в его сознании. Профессор лежал на ступенях алтаря, и его мир сузился до двух точек невыносимой, пульсирующей боли в раздробленных коленях.

Он видел, как стальная фигура его «лучшего творения» исчезает в дверном проеме, оставляя за собой лишь пепел и смерть.

— Не… не на того… напал… — прохрипел Лебедев, сплевывая на камни кровавую пену.

Его пальцы, скрюченные и дрожащие, впились в щель между плитами пола. Он не собирался умирать здесь, в этой древней братской могиле. Великие умы не уходят вместе с неудачными черновиками.

С чудовищным усилием, оставляя за собой жирный кровавый след на известняке, Лебедев пополз за алтарь. Каждое движение отдавалось в позвоночнике электрическим разрядом. Он дотянулся до скрытой панели, замаскированной под барельеф плачущего ангела. Секундная заминка — и биометрический сканер, всё еще работающий на резервных батареях, узнал сетчатку глаза своего хозяина.

Часть пола бесшумно ушла вниз, открывая зев тесной кабины технического лифта. Профессор буквально скатился внутрь, завыв от боли, когда его сломанные ноги ударились о металлический порог. Двери сомкнулись за секунду до того, как главный купол собора рухнул, похоронив под собой лабораторию.

Лифт падал вниз, в самую утробу горы, на уровень, о котором не знал даже 28-й отдел. **Уровень «Минус Шесть».** Личный бункер Лебедева.

Когда кабина замерла, профессор вывалился в стерильную белизну герметичного отсека. Здесь пахло не озоном пожара, а холодным антисептиком и консервирующим гелем.

— Активировать… протокол «Феникс»… — выдохнул он в пустоту.

— *Слушаю, профессор,* — отозвался спокойный, лишенный эмоций синтезированный голос.

Лебедев дотянулся до медицинского шкафа. Опрокинув лоток, он нашел то, что искал. Черный футляр с надписью **«Центурион-9»**. Это была не изящная сыворотка «Адам», призванная менять мир. Это был военный стабилизатор грубого действия — коктейль из синтетических эндорфинов, жидкого коагулянта и стимуляторов нервной проводимости. То, что кололи смертникам, чтобы они могли пробежать лишний километр с оторванной конечностью.

Он вогнал иглу прямо в бедро, через ткань пропитанного кровью халата.

Мир мгновенно обрел резкость. Боль не исчезла — она просто отдалилась, став чем-то посторонним, сухим фактом в его сознании. Сердце забилось с частотой отбойного молотка.

— Теперь… опора…

Он подполз к открытому стенду в центре комнаты. Там, на гидравлических растяжках, висел **«Атлант»** — медицинский силовой каркас, экспериментальный экзоскелет, предназначенный для парализованных солдат. Грубая конструкция из матовых титановых стержней, гидравлических шлангов и нейронных шин.

Лебедев, действуя с лихорадочной быстротой человека, у которого тикают последние секунды, начал закреплять на себе ремни.

* *Щелчок* — стальные обручи замкнулись на тазу.

* *Хруст* — нейро-интерфейс впился в порты вдоль позвоночника, соединяя мозг профессора с бортовым компьютером каркаса.

* *Шипение* — гидравлика приняла на себя вес его тела.

Профессор нажал кнопку активации. Экзоскелет дернулся, оживая. Титановые «ноги» выпрямились, с хрустом вытягивая сломанные конечности Лебедева в анатомически правильное положение. Он закричал, но крик быстро перешел в хриплый, торжествующий смех.

Он стоял.

Механические поршни мерно шипели, компенсируя каждое движение. Теперь он был наполовину машиной, нескладной и угловатой, но способной двигаться.

Лебедев подошел к терминалу связи, который автоматически подключился к защищенным спутникам корпорации «Омега». На экране замелькали данные о потерях.

— Пьер… ты думал, что стер всё, — прошептал Лебедев, и в его глазах вспыхнул огонек безумия, который не смогла бы подавить ни одна сыворотка. — Но ты забыл, что я — единственный носитель кода доступа к «Объекту Один».

Он посмотрел на свои дрожащие руки, закованные в металл.

— Ты сжёг мой дом, Шрам. Теперь я построю для тебя тюрьму, из которой нет выхода. И в этот раз… я не буду играть в отца.

На мониторе загорелась надпись: **«ПОДГОТОВКА К ЭВАКУАЦИИ. ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ: ФРАНКФУРТ»**.

Снаружи гора содрогнулась от финального взрыва, но глубоко под землей Лебедев уже начинал чертить контуры своей новой, еще более страшной игры. Он не просто выжил. Он стал инструментом собственной мести.

Заброшенный цех на окраине Лодзи пах не просто старостью, а химическим распадом. Дождь барабанил по дырявой крыше, и тяжелые капли, смешиваясь с вековой пылью, стекали по бетонным опорам, как черные слезы.

В центре этого бетонного склепа, в круге тусклого света от переносного прожектора, застыла гротескная фигура. Профессор Лебедев сидел в глубоком кресле, но его тело больше не принадлежало ему самому. Оно было заключено в титановую клетку экзоскелета «Атлант». Гидравлика мерно шипела, поршни в районе коленей вздрагивали, удерживая раздробленные ноги профессора в статичном положении. Из-под халата, испачканного маслом и засохшей кровью, змеились трубки к портативному стимулятору.

Из тьмы, плавно и бесшумно, как выплывает из тумана Припяти кошмар, появился **Лях**.

Он был облачен в тяжелый, покрытый пятнами соли и радиационной пыли плащ-палатку. Лицо скрывал старый армейский противогаз с почерневшим фильтром, линзы которого в полумраке казались пустыми глазницами черепа. За спиной — укороченный автомат и тяжелый контейнер для хабара. Лях не был просто наемником, он был сталкером — тем, кто привык вырывать сокровища из глотки самой смерти.

— Ты пришел, — проскрежетал Лебедев через вокодер. — Значит, деньги всё еще имеют вес в твоем мире.

Лях не ответил. Он замер в пяти метрах, и единственный звук, шедший от него — это сухой, ритмичный лязг клапана выдоха.

— Мой образец… мой названный сын… он умирает, — Лебедев подался вперед, и металл каркаса отозвался протестующим стоном. — Пьер уничтожил лабораторию, он сжег данные, он совершил столько глупостей, сколько не под силу обычному смертному. Но он — венец. Он — мой триумф. Я не позволю ему угаснуть просто потому, что его плоть не выдерживает темпа эволюции.