И он дышал спокойно — впервые за весь день.

ЭЛ

Эл любил свою комнату с большим окном. Днём здесь было солнечно, вечером — отражался интерьер, превращая комнату в двойную: реальность и её тихий отсвет в стекле. Он раскладывал бумагу на узком столе, клал карандаш под углом — так, чтобы линия слушалась руку, а рука — дыхание.

С тех пор как его судьба больше не зависела от выставок, он рисовал редко. Но рука помнила. Мышечная память упрямее памяти сердца.

Дверь открылась почти без звука.

— Можно? — Нейт вошёл осторожно, будто не хотел потревожить.

— Покажешь новые рисунки? — он кивнул на листы.

— Только не трогай этот, — предупредил Эл. — Он ещё сырой.

На верхнем листе контур Айвены ещё блестел: линия шеи, плечо, тень ключицы — не портрет, а выдержанная форма присутствия. Эл пытался поймать не сходство, а вектор, куда тянется взгляд.

Нейт наклонился ближе и задержал дыхание, будто боялся сдуть штрих.

— Похоже, — сказал он, и это прозвучало как чистое удивление, а не похвала.

Эл коротко кивнул.

— Не на неё похоже, — уточнил он. — На то, как на неё смотрят.

Нейт улыбнулся неловко. Он был весь — живой отклик: кожа, плечи, дыхание — всё выдавало его сразу.

Эл видел, как Нейт смотрит на лист — внимательно, почти бережно, будто это не бумага, а что-то живое.

— Научишь меня рисовать? — спросил Нейт.

Голос у него был ровный, но Эл почувствовал ту самую открытость, с которой Нейт всегда говорил — не защищаясь, не выбирая формулировки. Просто как есть.

— Ты правда хочешь?

— Хочу, — серьёзно ответил Нейт. — Когда ты показываешь… ощущение, будто внутри открывается окно.

Это сравнение слегка зацепило Эла. «Окно». Ему еще не доводилось слышать такую формулировку. Обычно говорят — «красиво», «интересно». Но не это.

Эл положил рядом с ним чистый лист, взял кружку и пододвинул ближе.

— Быстрых результатов не жди. Начнём не с людей, а с простых форм. Взять хотя бы эту кружку.

Нейт наклонился вперёд — не из любопытства, а из того самого желания понимать. Эл провёл пальцем по краю.

— Если я показываю её ровно — форма читается сразу. Открытый честный круг.

Он слегка изменил наклон, чувствуя, как меняется линия.

— Если наклоняю — ты видишь уже не круг, а овал.

Он наклонил ещё сильнее. Внутри Нейта будто что-то собралось — взгляд стал тише.

— А если держать вот так… — Эл перевёл кружку почти в профиль, — глубина исчезает. Остаётся лишь контур.

— Это трюк? — спросил Нейт тихо.

Эл почувствовал, что в вопросе нет подозрения — только желание понять, а значит, желание доверять.

— Это выбор, — сказал он. — Когда держишь правильный наклон, зритель видит только поверхность. А глубину — нет.

Нейт дотронулся до края листа, касаясь бумаги так, как касаются чего-то важного.

— Как будто прячешь?

— Именно.

Эл посмотрел на него поверх кружки. На мгновение Нейт стал менее читаем — не спрятался, а задумался.

Эл поставил кружку так, чтобы её край совпал с линией стола.

— Вот это — почти плоскость, — сказал Эл тихо. — Минимум сведений. Так делают те, кто не хочет, чтобы их читали.

Нейт нахмурился. Эл видел, как вопрос отражается в его плечах, в линии шеи, в тоне дыхания.

— Но это же всё та же кружка.

— Конечно, — Эл чуть улыбнулся. — Она не перестаёт быть собой. Просто наблюдателю не дают доступа внутрь.

Эл вернул кружку в исходное положение, открывая её горло. Нейт следил за движением, будто там могло быть что-то скрытое.

— А так — приглашаешь смотреть глубже.

Пауза стала почти физической. В этой тишине Эл заметил, как Нейт переводит взгляд с кружки на него — и обратно. Без хитрости. Без защиты. Как если бы он сам был кругом.

— Значит… люди тоже выбирают угол? — спросил Нейт.

— Всегда, — сказал Эл. — Некоторые всю жизнь показывают себя как линию.

Он провёл пальцем по краю листа.

— Не потому что пустые. А потому что уязвимые.

Нейт кивнул притих. Эл почувствовал, что у него назревает вопрос.

— А ты как себя показываешь?

Эл не спешил с ответом. Он бы предпочёл, чтоб Нейт не спрашивал об этом. Но тот смотрел прямо — без наклона, без попытки скрыть глубину.

— Я… стараюсь не наклоняться слишком резко. И не открываться слишком широко, — сказал Эл после паузы.

Он позволил себе встретить взгляд Нейта прямо, не боком.

— А ты, кажется, ещё не понял, какой угол у тебя. Поэтому тебя читают сразу.

Нейт чуть улыбнулся, смущённо — но честно.

— Хорошо это или плохо?

— Это красиво, — Эл снова повернул кружку боком — просто линией, одним контуром. — Но опасно.

Он поставил её обратно, открыто.

— Вот чему стоит учиться: показывать ровно столько, сколько хочешь.

Нейт смотрел внимательно, как будто слышал что-то большее, чем слова.

— Но разве это не ложь?

— Это не ложь, — Эл спокойно покачал головой. — Это композиция.

И на мгновение ему показалось, что Нейт понял это глубже, чем многие, давно привыкшие к своим углам.

Нейт взял карандаш, держал его слишком крепко, будто оружие. Эл придвинулся и подправил хват.

— Не дави. Давление — это страх, что линия уйдёт. Дай ей идти.

Линия дрогнула и пошла мягче.

Некоторое время они молчали. Было слышно только, как шуршит грифель, как далеко вздыхает вентиляция.

Нейт наклонился над листом и попробовал ещё раз — медленнее, как показал Эл.

Рука по-прежнему была чересчур прямолинейной, но в линии кружки появилось что-то похожее на дыхание.

Он поднял взгляд — нерешительно.

— Так?..

Эл придвинулся ближе. Не касаясь бумаги, провёл пальцем в воздухе вдоль нарисованного овала.

— Видишь? — тихо сказал он. — Здесь ты давил.

Он коснулся другого участка.

— А здесь — отпустил.

Нейт чуть напряг плечи, ожидая, что это плохо.

Но Эл покачал головой:

— Это хорошо.

Он посмотрел на него так ровно и спокойно, что Нейт вскинул глаза.

— В этом месте линия живая, — пояснил Эл. — Она идёт сама.

Он кончиком ногтя едва обозначил участок, где штрих стал мягче.

— Если сможешь удержать это чувство — ты будешь рисовать лучше, чем думаешь.

Нейт выдохнул — тихо, почти облегчённо.

Улыбка получилась неуверенная, но искренняя.

— Спасибо… Я просто… пытался понять.

— И понял, — сказал Эл. — Это видно.

Он отодвинул карандаш:

— Остальное придёт с практикой, когда руки перестанут бояться.

Нейт кивнул — и впервые посмотрел на свою неровную кружку с уважением к тому, что она хотя бы живая.

— Позавчера. Тот случай с вином… — Эл чуть задержал взгляд.

— Я не жалею, — резко сказал Нейт.

— Знаю.

— Нельзя же просто стоять и смотреть, — выдохнул Нейт.

— Можно. Только тяжело. — Эл посмотрел прямо.

Пауза.

— Похоже, ты не представляешь цену вмешательства. Можно кое-что рассказать? — Эл повернулся к стеклу.

В отражении они сидели рядом — и один из отражённых выглядел так, будто давно не позволял себе смотреть прямо.

— Конечно, — отозвался Нейт

И Эл заговорил:

— Был один молодой человек, — начал он спокойно. — Его готовили к службе при уважаемой даме. Он изучал искусство, знал, как ставить свет и вести светские беседы. Ему доверяли частный фонд и галерею. И однажды он решил, что правда и милость — это одно и то же.

Нейт слушал, чуть подавшись вперёд.

— Он вмешался, куда не следовало.

— Кого-то защитил? — поинтересовался Нейт.

— Думал, что защищает, а на деле совершил ошибку.

Пауза.

— Взял вину горничной, которая была ему симпатична, на себя.

— А что она сделала?

— Случайно разбила антикварную вазу. Пыль, спешка перед открытием, тяжёлая ваза, неудачная полка…