— Я серьёзно, Флинт!

— Люблю тебя, Джони! — отвечаю я.

Я правда ценю её заботу. Но сейчас я на пределе, и любой нормальный мужик со мной согласится, мало что помогает так хорошо от стресса, как немного времени с мачете в руке.

Флинт

Позднее солнце согревает мне плечи, пока я еду на квадроцикле по едва расчищенной тропе, над которой работал последние несколько недель. В конце концов она должна соединиться со старой лесной дорогой, проходящей вдоль западной границы моего участка, и тогда я смогу почти полностью объезжать всю территорию по кругу. У этой идеи нет какой-то конкретной цели — просто кажется разумным иметь доступ ко всем акрам земли, которые я купил.

К тому же у меня всё равно особо дел нет. Разве что пойти повиснуть у кого-то из братьев, как потерявшийся щенок. Никто из них, по правде, не будет против. Но в роли третьего лишнего я себя комфортно чувствую только до определённого момента.

Я еду на квадроцикле до самого упора, останавливаясь за несколько метров до того места, где закончил расчищать. Впереди — густая стена рододендронов, и здесь одним мачете не обойтись.

Я усмехаюсь. Придётся воспользоваться бензопилой.

Час спустя я с головы до пят покрыт грязью, листьями и потом, но зато продвинулся ещё на сотню метров и, наконец, добрался до неглубокого ручья, спускающегося с гор и впадающего в реку Брод. Я приседаю, зачерпываю горсть ледяной родниковой воды и плескаю себе в лицо, потом ещё немного — на затылок.

Появляется искушение сделать глоток. В этих горах есть источники с питьевой водой, но пока я не проверю этот конкретный ручей, рисковать не стану. Я уже имел несчастье однажды рискнуть — и оно того точно не стоило.

Вернувшись к квадроциклу, я убираю мачете в ножны и кладу бензопилу в багажную корзину. Пот струится по лбу, и я поднимаю край футболки, чтобы вытереться. Но тут слышу что-то вроде вздоха.

Я замираю, сердце начинает стучать чаще, а глаза внимательно изучают окружающий лес. Ничего больше не слышно, но волосы на затылке встают дыбом.

Я здесь не один — это точно.

Слева, немного выше по склону, шевелится куст, а потом снова замирает.

Я прищуриваюсь и делаю шаг ближе.

И вдруг всё проясняется.

Это вовсе не куст. Это человек, замаскированный под куст. И я узнаю этого человека.

Я скрещиваю руки на груди, губы кривятся в усмешке.

— Привет ещё раз, — сухо бросаю я.

Одри не двигается, но она достаточно близко, чтобы услышать. Думает, я просто уйду, если она не отреагирует?

— Ты же не будешь сидеть там весь день, Одри, — говорю я. — Я тебя вижу. Так что можешь уже вылезать.

Куст снова шевелится и Одри поднимается.

Я не выдерживаю и начинаю смеяться.

На ней что-то абсолютно нелепое. И при этом — гениальное. По рукавам её рубашки и верхушке шляпы пришиты листья, а камуфляжная одежда сливается с лесом. Если бы она не издала звук, я, вероятно, её бы и не заметил.

Но она его издала. И, похоже, в тот момент, когда я приподнял футболку, чтобы вытереть лицо. Неужели она действительно на меня запала? С учётом того, как холодно она меня отшила у Feed ’n Seed, скорее всего, её просто напугал бурундук. Или она оказалась в эпицентре нашествия комаров. Но уж точно не из-за моих пресловутых кубиков пресса. Или всё-таки?..

Одри медленно спускается вниз по склону с камерой в руках и останавливается на тропе позади меня. Выглядит совершенно не раскаявшейся, хотя очевидно, что она снова нарушает границы частной собственности.

Я киваю на её наряд.

— Много же ты на себя навесила, лишь бы не попасться мне на глаза.

— Я не от тебя пряталась, — отвечает она, будто я сморозил самую нелепую вещь на свете. — Я пряталась от белок.

— А, точно. От белок. — Она говорит так серьёзно, что мне становится неловко продолжать улыбаться. Но, честно говоря, женщина с листьями на шляпе — это уже за гранью серьёзности. Я чешу подбородок. — Напомни мне, почему белки у твоего дома тебе не подходят? Зачем рисковать тюрьмой ради тех, что здесь?

Она едва заметно морщится при слове тюрьма, но тут же берёт себя в руки.

— У меня во дворе обычные серые белки, — говорит она медленно, с расстановкой, будто объясняет тригонометрию шестилетнему ребёнку. Или просто — парню, который ничего не смыслит в белках. — А здесь — белые.

Она снимает шляпу, зажимает под мышкой, вынимает резинку из волос и встряхивает головой. Волосы — тёмные, длинные, волнистые — спадают ей на плечи.

Я сглатываю. Сосредоточься, мужик. Белки. Речь о белках.

Я прокашливаюсь.

— Помню, ты упоминала. Но почему это так важно? Они что, альбиносы?

Она мотает головой, пока снова собирает волосы в хвост, удерживая резинку зубами:

— Это называется лейкизм. — Она делает паузу, чтобы перехватить резинку. — Это состояние, при котором наблюдается снижение пигментации из-за рецессивного аллеля. В отличие от альбиносов, у них сохраняются тёмные глаза и кожа. Просто белый мех.

Я внимательно смотрю на Одри, отмечая, как её глаза загораются, когда она говорит. Уверенная осанка, спокойный тон, чёткие формулировки. Уверен — судя даже по этим нескольким фразам — я могу спросить у неё всё что угодно про белок или вообще про здешние леса, и она будет знать ответ. Странная мысль, учитывая, что она сейчас переодета в куст и нарушает границы моего участка. Но её уверенность, её знания... это чертовски притягательно.

Я делаю шаг к ней, но она тут же отступает и вся дистанция пропадает.

Ну вот. Притягательная, но всё так же совершенно не заинтересованная.

Если бы только у меня была белая шёрстка и коричневый носик...

— Кажется, я недавно одного такого видел, — говорю я.

Если бы Нейт это слышал, он бы не обрадовался. Упоминать о белках, которых я видел возле дома, — верный способ заставить Одри захотеть их увидеть. А она спросит, можно ли. И мне придётся согласиться. Потому что, конечно же, я соглашусь.

Её лицо заметно светлеет.

— Одну? Или их было несколько? Где именно? Ты был рядом с домом?

Меня забавляет её восторг.

— Их было двое. А я был у себя в доме. Они бегали по газону возле бассейна.

— Это первый раз, когда ты их видел?

— Впервые. Хотя, может, и раньше замечал, просто не обратил внимания, пока ты не заявилась и не объяснила, насколько это важно.

— Понятно. — Она касается затылка, а взгляд её становится каким-то сосредоточенно-отстранённым — как у Броуди, когда он в голове считает что-то запредельно сложное. — Двое, говоришь? — наконец спрашивает она.

Я киваю, и она переводит руку со затылка на лоб, выражение лица — полное недоверие.

— Двое. Это значит, что это не просто редкое совпадение, а настоящее миграционное явление!

— Полегче, доктор Дулиттл.

Она поднимает взгляд, встречаясь со мной глазами, и я расплываюсь в улыбке. У неё настолько невероятно синие глаза, что трудно отвести взгляд.

— А теперь давай ещё раз, но по-английски, — мягко говорю я.

Щёки её слегка розовеют, но она кивает, словно к этому уже привыкла. Похоже, ей часто приходится объяснять сложные вещи тем, кто немного отстаёт в развитии.

— На протяжении более ста лет белки с белым мехом были эндемиками одного очень небольшого региона в Западной Северной Каролине. Но теперь, видимо, они обосновались и в других местах. Популяция растёт — двигается дальше.

Я иду к квадроциклу и снимаю с багажника бутылку воды. Откручиваю крышку и протягиваю ей, но она отказывается и поднимает трубочку, прикреплённую к плечу рюкзака.

— У меня Camelbak.

Ну конечно.

Сдаётся мне, она могла бы жить здесь в лесу днями напролёт, ориентируясь по тени от облаков и заваривая чай из сосновых иголок. Я делаю пару глотков воды.

— В прошлый раз ты говорила что-то о своей докторской. Ты учёный?

— Биолог-натуралист, — отвечает она. — Я писала диссертацию на тему миграционных паттернов беличьих в условиях урбанизации и разрастания пригородов. Так что тот факт, что белки начинают перемещаться, — это невероятно важно для моих исследований. Ты не представляешь, насколько это захватывающе — увидеть это своими глазами.