Мы некоторое время просто смотрим друг на друга, пока я не делаю шаг вперёд. Не знаю, почему не позволяю ей просто уйти. Она совсем не в моём вкусе. Но мне отчаянно хочется продолжить разговор.

Я киваю на томатный куст рядом с ней. Он раза в два шире её самой, хотя до этого она несла его так, будто весит он не больше сумки.

— Может, мне помочь донести?

Она сейчас скажет «нет». Но, может, скажет ещё что-то.

Она поднимает брови, затем приседает и легко поднимает куст в руки, будто он совсем ничего не весит. Поворачивается ко мне и смотрит так, словно говорит: ты только что предложил донести моё растение?

— Сама справлюсь, — говорит она.

Что-то откликается у меня внутри. До того как я стал известным, мне нравился вызов — попытаться выманить у девушки улыбку, использовать своё обаяние, чтобы растопить даже самый суровый взгляд. Я не играл в эту игру уже много лет, но сейчас не могу остановиться.

— Я вижу, — улыбаюсь я. — Может, мне стоит попросить помощи у тебя?

Она усмехается, но я замечаю лёгкое замешательство во взгляде. По крайней мере, я её заинтриговал — и это уже немало.

— Тебе не нужна моя помощь, — говорит она, но в её голосе уже нет прежней уверенности.

Я делаю ещё шаг.

— Откуда ты знаешь? Мне самому грузить двадцать мешков мульчи.

Она ставит растение на землю, упирает руки в бока и оглядывает меня с головы до ног.

— А выглядишь ты так, будто справишься.

Я сдерживаюсь, чтобы не напрячь бицепсы, но не удерживаюсь от ответа:

— Спасибо, что заметила.

Она закатывает глаза и коротко смеётся.

— Так. Всё. На этом разговор окончен.

Она снова тянется к растению, но я останавливаю её.

— Подожди. Не уходи.

Она оставляет растение и медленно поворачивается ко мне.

Когда мне было чуть больше двадцати, я пробовался на главную роль в малобюджетной романтической комедии. До того момента у меня были только второстепенные роли. Никогда — главные. И вот я получил роль, и кастинг-директор, сообщая новость, отдельно упомянула мою улыбку — мол, она сделает меня звездой.

Фильм вышел сразу на стриминговых сервисах, не попав в кинотеатры, но неожиданно стал хитом. Я стал хитом. С тех пор дюжина режиссёров просила «ту самую» улыбку, и мой первый агент заставлял меня по нескольку часов тренироваться перед зеркалом, чтобы я не забывал, как именно её выдавать.

Сейчас я как раз её и включаю, надеясь, что она сработает на эту женщину так же, как и на всех остальных.

— А если мне не нужна помощь… но я всё равно хочу её?

Женщина не двигается. Просто смотрит, взгляд сосредоточенный, будто пытается меня разгадать.

Я напрягаю челюсть, но не отступаю. Мне ещё никогда не приходилось так стараться, но я и не собираюсь сдаваться. В этот раз всё ощущается по-другому — не как подростковые игры, когда главной целью было потешить эго, доказав, что моему обаянию нет преград. Сейчас мне по-настоящему хочется, чтобы она улыбнулась. Потому что я сказал что-то, что этого стоило.

— Я не понимаю, что тут происходит, — наконец говорит она, отступая на шаг. — Но не стоит тратить свои улыбки на меня.

Я перекладываю бутылку Cheerwine из одной руки в другую, провожу пальцами по волосам. Холодный конденсат охлаждает пальцы, а потом и кожу на голове.

— Если ты улыбнёшься в ответ — это не будет напрасно.

Её глаза поднимаются, и я замечаю, как в уголках губ появляется тень улыбки. Но она так и не доходит до конца. Что только сильнее разжигает во мне желание увидеть её настоящую.

— Мне пора, — говорит она с лёгким смешком в голосе.

Я смотрю, как она поднимает растение и уходит в сторону входа в магазин.

— Было приятно пообщаться! — кричу ей вслед, но она даже не оборачивается.

Я всё ещё стою на месте, когда подъезжает грузовик моего брата Броуди, с ярко-красным каяком, закреплённым в кузове. Он без рубашки — наверное, только что был на реке — и мой взгляд цепляется за тонкий шрам на левой стороне его груди.

Нам было девять и одиннадцать, когда я убедил Броуди, что ради сцены сражения из «Принцессы-невесты» нам нужны настоящие мечи. Под «настоящими» я имел в виду ножи, примотанные к палкам.

Броуди наложили двенадцать швов. А я окончательно убедился, что рождён быть актёром.

Хотя три недели домашнего ареста были тем ещё удовольствием, сам факт самопознания того стоил.

— Что ты ей сказал? — спрашивает Броуди, закидывая очки в песочные волосы.

Я успеваю заметить, как девушка исчезает за дверью магазина.

— Ничего я не сказал.

Броуди поднимает бровь, а я ухмыляюсь.

— Ну ладно. Сказал. Но был вежлив.

— Вежлив по-твоему? Или по-моему? А то, зная тебя, это значит флирт и самовосхищение.

— Честно, я даже не выпендривался. Она меня даже не узнала.

Броуди делает вид, что ахнул.

— Ужас, — сухо замечает он.

Я вытаскиваю из пакета печенье и швыряю ему в окно — оно попадает ему прямо на колени.

— Заткнись и ешь.

Я поворачиваюсь и прохожу последние метры до своего пикапа. Допиваю Cheerwine, а потом бросаю пустую бутылку, пакет с печеньем и корм для птиц на переднее сиденье, прежде чем перейти к задней части машины и опустить борт.

Броуди медленно подъезжает и ставит свой грузовик перпендикулярно моему.

— Энн сделала твой нос слишком большим, — говорит он, рассматривая печенье, а потом откусывая огромный кусок моего глазурованного лица.

Он был прав насчёт моего носа. Но я точно не из тех, кто будет жаловаться на такие мелочи.

— Ты чего тут забыл? — спрашиваю. — Хочешь принести пользу? Помоги мне загрузить мульчу.

— Мне нужно только купить новые карабины. Постой… это твой пикап? — Броуди смотрит на машину так, будто только сейчас её заметил. Протяжно свистит. — Я думал, его доставят только на следующей неделе.

— Сегодня утром пригнали из салона, — говорю я, поднимая первый мешок мульчи. Закидываю его на плечо и швыряю в кузов.

— Прямо доставили?

Я хватаю второй мешок и ухмыляюсь.

— За небольшую плату.

Он закатывает глаза, но больше ничего не говорит. Не то чтобы я не мог купить машину как нормальный человек. Просто в Эшвилле народу немало. Даже шесть случайных свидетелей в автосалоне могут сильно затормозить процесс.

Странно, по каким мелочам начинаешь скучать с годами. По обычной поездке в магазин. По утреннему кофе с книгой. По разговору с женщиной, которая не знает, как тебя зовут.

Не то чтобы я жаловался на славу — она стоит своих усилий. Но именно из-за неё я и вернулся в Северную Каролину. В Силвер-Крике я не могу быть совсем невидимкой, чего стоят одни только печенья с моим лицом в пикапе, но могу стать почти незаметным. По крайней мере, куда незаметнее, чем в Калифорнии.

Я закидываю ещё один мешок на плечо и бросаю взгляд на Броуди, который до сих пор даже не вышел из машины.

— Ты серьёзно собираешься просто сидеть и смотреть?

Он ухмыляется.

— Наблюдать, как ты один пашешь, куда веселее.

— Хотя бы приходи потом помочь с посадкой, — говорю я. — Я наконец-то займусь клумбами за бассейном.

Честно говоря, мне всё равно, поможет он или нет. Я люблю заниматься ландшафтом. Копать, возиться с землёй, а потом видеть результат. Я делал это везде, где жил, даже после того, как смог себе позволить нанимать целые бригады.

Но с Броуди я бы и просто пообщался. Дом закончили почти год назад, но я всё время был в разъездах, и только пару недель назад вернулся в Северную Каролину насовсем. Я скучал по семье, хотел провести с ними побольше времени, но пока что вижусь с братьями и сёстрами меньше, чем хотелось бы.

— С радостью, но не получится, — говорит Броуди. — Кейт уезжает, так что мне нужно торопиться домой к Ривер.

В груди что-то сжимается. Сам факт, что все мои братья и сёстры теперь женаты, до сих пор кажется странным. А то, что у них уже есть дети и вовсе за гранью.

Дочке Броуди и Кейт, Ривер, всего три месяца. Настоящий маленький человек, который полностью от них зависит. Питание, крыша над головой, сон. А Броуди ведёт себя так, будто ничего особенного.