До конца июля (1462 г.) французская армия из 700 жандармов и 4.000 стрелков под командованием графа де Фуа перешла Пиренеи и продвигалась к Барселоне. Людовик хорошо знал, что столетием ранее Испания была кладбищем для иностранных войск, и поэтому, как он повторял в своих письмах капитанам, он хотел, чтобы кампания была быстрой, и чтобы, как только он овладеет Серданью и Руссильоном, его люди вернулись домой как можно быстрее. Однако осенью, когда король возвращался на Луару, чтобы провести там зиму, ему сообщили, что дела начинают идти не так как хотелось бы. Как раз в то время, когда граф де Фуа и Хуан II осаждали Барселону, они узнали, что осажденные каталонцы доверили судьбу своего государства Энрике IV Кастильскому. Затем, получив информацию о приближении кастильской армии, они поспешно вывели свои войска из Каталонии, войска, которые теперь были менее многочисленны, чем войска противника. К концу года французские и кастильские войска столкнулись друг с другом, но поскольку никто не хотел начинать военные действия, было заключено перемирие.

Людовик понимал, что если он хочет получить хоть какую-то пользу от этой экспедиции, ему необходимо укрепить свои позиции в Сердани и Руссильоне. В конце осени он отправил армию из 5.000 человек, чтобы завладеть Перпиньяном, столицей Руссильона. В то же время он начал оказывать давление на разум короля Кастилии, которого, по многим причинам, современники знали как Энрике Бессильного. Людовик уже позаботился о том, чтобы привлечь на свою сторону дона Хуана Пачебо, маркиза Вильены, и архиепископа Толедо, которые совместно управляли королем Кастилии. Хотя каталонское посольство призывало Энрике IV провозгласить себя королем Арагона и избавиться от Хуана II, архиепископ и маркиз сумели отговорить его от осуществления столь безрассудного проекта и склонили к согласию принять посла от короля Франции. Людовик, который теперь скакал галопом на юг, чтобы быть ближе к происходящим событиям, узнал, что Перпиньян сдался накануне Дня Святого Мартина (8 января 1463 года). Его представитель в Испании и испанские друзья уже работали над тем, чтобы убедить Энрике IV рассмотреть возможность диалога с французским королем.

Однако к концу января (1463 года) европейские державы стали всерьез обеспокоены кампанией Людовика XI, а враги Франции громко выражали свое недовольство. Йоркистское посольство отправилось к испанскому двору, чтобы предложить союз против него. Легат, посланный Папой Пием II, который был категорически против вторжения Анжуйского дома в Неаполь, убеждал Энрике IV принять союз с англичанами и предлагал включить в него Итальянскую лигу. Каталонцы умоляли короля Энрике не поддаваться на уговоры французского короля и открыто провозгласить себя королем Арагона. Наконец, в это же время заговорщики в Руссильона тайно дали понять, что готовы расправиться со всеми французами, находившимися в то время в их провинции.

Людовик был в курсе недовольства в Европе. Несмотря на сложность своей политики в то время, он был озабочен каждой деталью кампании в Руссильоне. В марте он написал молодому герцогу Немурскому, своему губернатору в Руссильоне: "Я посылаю Вам копию письма, только что полученного от адмирала […], из которого Вы ясно узнаете, что в городе Перпиньян существует заговор изменников. Поэтому, как только Вы прочтете эти письма, если Вы еще не в Перпиньяне, немедленно отправляйтесь туда. Если Вы сможете выяснить правду и докопаться до сути этой измены, позаботьтесь о том, чтобы немедленно арестовать тех, кого в ней подозревают, и, если Вы обнаружите, что измена действительно имеет место, свершите правосудие над всеми, от мала до велика… Мне кажется, что, во-первых, не было принято достаточных мер для охраны этого места; и поэтому хорошенько подумайте об этом, ибо Вы находитесь там и знаете, что делать. Я недоволен тем, что не было проявлено больше усердия, чтобы разместить всю артиллерию внутри замка; поэтому, если она еще не вся собрана внутри, позаботьтесь о том, чтобы разместить ее там, не упуская ни одной пушки — за исключением двух городских бомбард, которые, если еще не перевезены в замок, то я хочу, чтобы Вы отправили их в Нарбон. Следите, чтобы не было никаких промахов, и не медлите ни дня, ни часа".

"Я посылаю Вам Рено дю Шастеле, чтобы вы поверили, что это дело для меня очень важно. Поэтому доверьтесь тому, что он Вам скажет. Хотя я и разрешил Вам на время уехать домой, тем не менее прошу Вас не подводить меня в этой нужде, а оставаться до тех пор, пока положение не будет вне опасности и пока Вы повсюду не уладите дела так хорошо, чтобы не возникло никаких неприятностей; ибо, если все будет благополучно, Вы сможете оставаться дома тем дольше и с большей легкостью на сердце"

Когда весной 1463 года Людовик ехал на север, он не терял надежды получить еще больше от своего испанского триумфа. Во время арбитражных переговоров он возобновил контакты с лидерами каталонского восстания и его настойчивое требование подтвердить привилегии каталонцев в случае их подчинения королю Арагона должно было сблизить их с ним. Брошенная Энрике IV и непримиримо настроенная против Хуана II, Каталония вполне могла теперь обратиться к Людовику XI.

Вскоре после этого каталонское посольство попросило его гарантировать их стране торговые привилегии и военную помощь. Хотя Людовику сообщили, что Каталония "скорее примет неверного турка в качестве своего суверена", чем подчинится королю Арагона, он также вскоре узнал, что посланники посылают панические предупреждения своему правительству о французских замыслах в отношении Каталонии. Тогда он немедленно созвал послов, чтобы разобраться в ситуации. Они не должны удивляться, сказал он им любезно, что в ответ на их просьбу о военной помощи "он пожелал узнать, на каком языке говорят в Барселоне, так как он узнал, что на нескольких. Некоторые говорили на кастильском… другие на арагонском. Что касается его, то, что бы он ни сделал, он хотел бы знать, для кого он это делает. Если в графстве и в городе […] говорят не на каталанском, а на других языках, он намерен не вмешиваться, потому что его помощь принесет пользу не каталонцам, а тем, чей язык они приняли. С другой стороны […] если бы они говорили только по-каталонски, он, который через свою бабушку был настоящим каталонцем (мать его матери, Иоланда Сицилийская, была дочерью короля Арагона), сделал бы все возможное, чтобы помочь Каталонии". Это было бы очень легко, добавил он, "потому что, как всем известно, между ним и каталонцами нет гор". Наконец, он попросил своих слушателей отправить одного из них домой, чтобы получить скорейший ответ на интересующий его вопрос. Однако, когда последний, в конце января 1464 года, прибыл в Барселону, он узнал, что каталонцы уже выбрали своим королем дона Педру Ависского, коннетабля Португалии. В своей гордости каталонцы не понимали, что, выбрав короля, который, как они были уверены, сохранит их свободы, они выбрали человека, не способного гарантировать им ничего. Когда дон Педру, теснимый королем Арагона, отправил послов к французскому двору за помощью, Людовик приказал своему канцлеру ответить любезными общими словами, если только послы не станут жаловаться; в таком случае, заключил Людовик, "вы скажете им, что я не посягал на его дело, а это он посягнул на мое". Видимо, Людовик все еще не отказался от своей цели.

На протяжении веков итальянские государства стремились освободиться от феодальных уз, связывавших их с Папой и императором. У них не было других полномочий или территорий, кроме тех, которые они получили благодаря своей силе и уму. Отношения между Венецией, Миланом, Флоренцией и Неаполитанским королевством, и без того весьма непростые из-за царившего между ними духа соперничества, еще более осложнялись духовным и мирским претензиями Папского государства, а также массой мелких владений и квазинезависимых городов, которые все еще оставались в Италии.

В 1454 году в результате Лодийского мира была создана Генеральная лига Италии, которая под руководством Папы Римского должна была установить мир на полуострове, который все еще был очень хрупким из-за общей атмосферы недоверия и интриг. Однако это столкновение держав, находящихся в вечной конкуренции друг с другом, способствовало развитию реализма в политике, тонкости в переговорах и дипломатической интенсивности, неизвестной к северу от Альп — но очень хорошо отвечавшей характеру и талантам Людовика XI.

Еще будучи Дофином, Людовик научился читать и говорить по-итальянски — поразительный подвиг для французского короля, который свидетельствует о его интересе к итальянским делам. Хотя нет никаких свидетельств того, что он читал Боккаччо или Петрарку, в отчетах иностранных посланников есть множество свидетельств того, что он подробно изучал историю и политику Италии и был хорошо осведомлен об интеллектуальных потрясениях за Альпами. Хотя французская монархия традиционно была другом Флоренции*, а к началу XV века на некоторое время распространила свой суверенитет на Геную, французские вторжения в Италию, как правило, были делом рук отдельных принцев, надеявшихся увеличить свое личное состояние с помощью короля. На севере полуострова Орлеанский дом управлял графством Асти и претендовал на распространение своей власти на Милан; на юге Анжуйский дом более полувека боролся за свои права на Неаполитанское королевство.

Летом 1461 года Людовик XI отправил посольство к Франческо Сфорца, герцогу Миланскому, с которым он подписал Женапский договор, когда был еще Дофином, и когда часто выказывал свое презрение к анжуйцам. Теперь он просил герцога разорвать союз с королем Неаполя, отдать герцогу Иоанну свою дочь Ипполиту, уже обрученную с сыном Ферранте, и помочь Франции вновь завоевать Геную, из которой французы были изгнаны за несколько месяцев до этого**. Осенью того же года, когда Людовик обосновался в Туре, его посольство вернулось из Милана, чтобы сообщить, что герцог отказал ему во всех его просьбах. Сфорца фактически извинился за то, что не смог их выполнить из-за обязательств, которые, по его мнению, он имел как член Генеральной лиги Италии.

В декабре 1461 года, когда Людовик собирался отпраздновать свое первое Рождество в качестве короля, в город Тур прибыло такое количество итальянских посольств, какого Франция, да и, пожалуй, любая другая страна Европы, никогда не видела. Послы прибыли из Венеции, Флоренции и Милана, а Папу представлял его легат, Жан Жуффруа, епископ Арраса, который вскоре стал кардиналом. Своих эмиссаров прислали неаполитанский принц Таранто, Бартоломео Коллеоне и Якопо Пиччинино, два знаменитых кондотьера, Сигизмундом Малатеста, сеньор Римини, известный как своей культурой, так и дьявольским характером, и даже граф Эверсо д'Ангильярия, барон папских земель второстепенного значения. Отправленные во Францию под предлогом поздравления нового государя, посольства на самом деле были вызваны беспокойством, которое испытывала в то время Италия по поводу намерений заальпийского короля, который умел использовать как интеллектуальные таланты, так и политическую нестабильность полуострова, и который заявил, что хочет поддержать амбиции анжуйцев.

Людовик обращался с послами из Флоренции так, словно они представляли державу первой важности. В частных беседах он восхищался городом всех талантов, управляемым мудрым стариком Козимо Медичи; кроме того, он просил флорентийцев склонить миланского герцога к делу Анжуйского дома. С представителями могущественной Венецианской республики все было не так хорошо. Они требовали, чтобы король Франции принял участие в крестовом походе против турок, которые угрожали венецианской гегемонии в восточном Средиземноморье, но им нечего было предложить взамен. Венеция, холодно заявили они, предпочла бы сохранить нейтралитет в борьбе за обладание Неаполитанским королевством. С типично венецианским хладнокровием послы ответили на растущее раздражение Людовика, резко прервав свой визит и вернувшись домой. После их отъезда король не скрывал, что для него венецианец — это синоним слова "злодей".

Людовик прожил жизнь в лавировании, а лавировать перед лицом монолитного эгоизма, основанного на абсолютной уверенности в собственном превосходстве, было невозможно. Избежав борьбы политических группировок, ослабивших другие итальянские государства, например, Геную, венецианская торговая аристократия была полностью занята делом Республики. Будучи поклонником итальянской цивилизации, французский король разделял предубеждение большинства итальянцев по отношению к Венеции, предубеждение, которое нигде так ясно не выражено, как в мемуарах (Commentaires) Пия II: "Как среди животных водные существа наименее разумны, так и среди людей венецианцы наименее справедливы и наименее способны к человечности […] Они любят только себя, а когда говорят, то слушают и восхищаются только собой. Когда они говорят, они считают себя сиренами […] Они хотят казаться христианами в глазах всего мира, но правда в том, что они никогда не думают о Боге, и, за исключением своего государства, для них нет ничего святого […] Венецианцы стремятся к господству над Италией, и это лишь вопрос времени, когда они будут стремиться к господству над миром".

В конце 1463 года Людовик принял еще одного посла из Венеции, которому кроме всего прочего было поручено заручиться поддержкой французского короля в организации крестового похода. Николо Канале оказался человеком беспрецедентно высокомерным и неосмотрительным — качества, которые несколько лет спустя, когда тот командовал венецианским флотом, привели к тому, что он и его соотечественники проиграли морское сражение с турками. Хотя Людовик однажды высказал ему все, что он думает о венецианской наглости, с такой яростью, что когда Канале покинул кабинет короля, "он выглядел как мертвец", и хотя его вскоре отозвали, он задержался во Франции на несколько недель, сунув свой нос в дела королевства, даже не потрудившись скрыть столь недипломатичное поведение.

В мае 1464 года король Людовик, находившийся в то время в Париже, прервал свой разговор с Альберико Малеттой, чтобы сказать: "Дон Альберико, посмотрите, что это за люди венецианцы! Прошло три месяца с тех пор, как этого посла дважды отозвали, и все же он по-прежнему настаивает на том, чтобы остаться в моем королевстве, несмотря на мое нежелание и на то, что ему здесь нечего больше делать. По правде говоря, я боюсь, что он решил отравить меня. Вы знаете, что каждый вечер я ужинаю в городе со своими людьми; сейчас он пошел обедать в дом сира Жана Арнольфино ди Лукка, моего генерального сборщика налогов в Нормандии, где я буду обедать в следующее воскресенье. Поймите, что я ничего не боюсь находясь в доме сира Жана, но этот посол может подговорить кого-то из его слуг подсыпать мне что-нибудь в суп или убить меня каким-нибудь другим способом, ибо я убежден, что для венецианцев самая низкая измена кажется пустяком…". Когда Малетта "попытался немного оправдать дона Николо, Людовик прервал его словами: "Ни слова больше!".

Канале уехал через несколько дней, к большому облегчению Малетты, который боялся, что он вызовет скандал, последствия которого придется расхлебывать всем итальянцам. Когда Альберико сообщил Его Величеству, что, согласно новостям, прибывшим в Милан, турки готовятся начать новое нападение на Венецианскую империю, Людовик лишь сказал: "Будет ли это катастрофой, если турки нанесут им хорошее поражение?". Герцог Милана опасался, объяснил Малетта, что если никто не придет им на помощь, то венецианцы заключат мир с османами. Тогда король рассмеялся и сказал: "Клянусь своей верой, я тоже так считаю!" Прошло более десяти лет, прежде чем король согласился заключить соглашение с Венецией.

Но именно на миланских послах Пьетро ди Пустерла и Томмазо да Риети — с которыми Людовик XI познакомился еще будучи Дофином — была сосредоточена его дипломатическая кампания в пользу Анжуйского дома на Рождество 1461 года. Отбросив отговорки Сфорца о том, что он не может помогать французам, он вынужден был прибегнуть к угрозам и хитрости в общении с посланниками герцога Миланского. Король прямо заявил, что если Сфорца будет упорствовать в своем отказе, то он причислит его к своим врагам, ибо Si quis mecum non est, contra me est (Кто не со мной, тот против меня). Однако через несколько минут он сказал Пустерле: "Пьетро, я люблю герцога Милана как самого себя… и я ничего от него не жду — в Италии я не ищу ни владения, ни замков, ни даже клочка земли — кроме того, чтобы он отдал в жены мадам Ипполиту моему кузену [герцогу Иоанну]". Однажды, используя более привычное Ты, он объявил Пьетро ди Пустерла с сожалением: "Если герцог Милана откажется от моей дружбы, мне придется начать с ним войну… но только для того, чтобы заставить его отказаться от помощи королю Ферранте". И тут вдруг он сделал неожиданное замечание: "Заметьте: если я получу Геную, я намерен оставить управление городом герцогу Милана и сохранить за собой только суверенитет". Королю было известно, что Сфорца давно мечтал овладеть Генуей, которая была настолько же непригодна для управления, насколько блестящим был ее флот и процветающей торговля. Кроме того, он знал, что герцог поймет, что это не было пустым предложением.

Когда король покинул Тур в начале января 1462 года, его сопровождало миланское посольство, ожидавшее дальнейших указаний. Однако только 19 марта, в Бордо, послы сообщили королю, что наконец-то получили ответ от своего господина. В окружении нескольких членов Анжуйского дома, а именно графа дю Мэн и маркиза де Пон (соответственно дяди и сына герцога Иоанна Калабрийского), а также Жана де Косса, которого король Рене назначил сенешалем Прованса, Людовик оказал им очень официальный прием. Послы заявили королю, что обязательства перед Итальянской лигой обязывают герцога Милана поддерживать короля Ферранте. Однако, что касается Генуи, герцог был готов сделать для короля все, что в его силах, хотя Генуэзский договор не распространялся на эту ситуацию. Людовик холодно ответил, что его посол в Риме уже сообщил ему о неуступчивости Сфорца. После краткого опровержения причин, которые герцог привел для отказа от разрыва с Ферранте, он сообщил послам, что, хотя они практически ничего не стоят, король Франции принял и оценил предложения Сфорца относительно Генуи и ценит их тем более, что они исходили от такого принца, как герцог Миланский, повелителя гораздо более могущественного, чем он сам, который является всего лишь бедняком (в своем отчете послы сочли разумным указать своему господину, что это замечание было сделано в ироническом тоне). Наконец, Людовик указал послам на то, что если герцог Миланский не готов предоставить ему место на небесах, то, по его мнению, он сможет найти себе место в аду. В таком случае, возможно, послы могли бы отправиться домой.

В конце этой встречи Людовик подошел к окну и позвал Томмазо да Риети присоединиться к нему. Уже зная, как Томмазо завидовал Пьетро ди Пустерла, он не смог отказать себе в удовольствии разыграть небольшую комедию, используя имеющийся в его распоряжении сведения. Двумя днями ранее, когда Риети пришел засвидетельствовать свое почтение королю по возвращении из поездки к бургундскому двору, король указал ему на то, что его отсутствие неблагоприятно сказалось на работе посольства. Доверительным тоном он даже сообщил ему, что Королевский Совет решил отослать миланцев, тем самым заставив своего собеседника поверить, что только его коллеги ответственны за неудовольствие, которое он прочел на лице короля. Однако на глазах у других послов — но без возможности быть услышанным — Людовик разыгрывал второй акт придуманной им маленькой комедии: "Хотя я знаю, что вы не друг Дома Франции, — начал он, — вы нравитесь мне больше, чем любой итальянец, которого я когда-либо знал". И именно из благодарности за прием, оказанный его послам в Милане, он был добр к Пустерле во время отсутствия Риети. "Если я правильно понял, — прошептал он на ухо послу, — герцогиня Милана невзлюбила Вас, потому что Вы не были уроженцем Ломбардии". В таком случае, почему бы ему не принять хорошую пенсию и высокую должность от короля Франции? Если бы он предпочел жить в Италии, герцог Иоанн Калабрийский с радостью предоставил бы ему подходящие владения в Неаполитанском королевстве.

Как король и ожидал, у Риети хватило благоразумия отказаться от этого любезного предложения.

На следующий день Людовик внес последние штрихи в свою комедию. Оставшись с Пьетро де Пустерла наедине, король начал рассказывать ему о браке Ипполиты и герцога Иоанна Калабрийского. Затем, очень доверительно, он сказал послу: "Я хочу поговорить с вами как с благородным человеком, который мне дорог и которому ваш господин очень доверяет. Я прошу вас сохранить этот секрет. Анжуйцы просили меня откровенно поговорить с Риети, ибо он […] хочет примирения с королем Рене и предложил убедить герцога Миланского склониться к моей воле, ибо он точно знает, как вести себя с герцогом". Сбитое с толку и разобщенное, миланское посольство взяло ложный след. В то время как Пьетро и другие посланники писали своему господину, что подозревают Томмазо в тайных переговорах с анжуйцами, Риети сообщил Сфорца, что если с французским королем и возникли какие-то трудности, то в них виновата исключительно неспособность его коллег.

Поступив таким образом и продемонстрировав Франческо Сфорца, что, как бы ни были они обучены дипломатической игре, его послы не застрахованы от мистификаций, король, наконец, открыл герцогу Милана через Пьетро свои намерения. Герцог, заявил он, "не имеет себе равных ни среди христиан, ни среди сарацин, поэтому, поверьте, я не хотел бы делать ничего, что могло бы вызвать его неудовольствие, и именно поэтому я не буду предпринимать ничего против него, если он не будет бороться с моими планами относительно Генуи". Таким образом, Людовик намекнул Франческо Сфорца, что он готов принять поражение анжуйце в Неаполитанском королевстве.

*Более яркий рассказ об этой традиционной дружбе см. в инструкциях, данных Анджело Аччаюоли, флорентийскому посланнику во Франции в 1451 году: Dans Dispatches, with Related Documents, of Milanese Ambassador in France and Burgondy, 1450–1483, édité par Paul Murray Kendall et Vincent Hardi, 1970, tome I.

**Овладев Генуей от имени Карла VII в 1458 году, герцог Иоанн Калабрийский использовал город как базу для кампании, которую он должен был начать против Неаполя в следующем году. Однако в начале 1461 года, при тайной поддержке Франческо Сфорца, генуэзцам удалось избавиться от французов, из которых в цитадели остался только осажденный гарнизон. Спасательная экспедиция под руководством короля Рене потерпела неудачу в попытке отбить город.

В рождественское утро, после мессы, Людовик посвятил в рыцари двух сыновей посланника Сфорца; затем, без соблюдения протокола — что не преминуло смутить миланцев — он дважды представил Альберико перед своим братом, Карлом, герцогом Беррийским, и принцем Наваррским, сыном графа де Фуа, и пригласил его в свой кабинет раньше остальных, чтобы иметь возможность поговорить с ним наедине. "Там, перед огнем камина, Людовик обсудил с Малеттой англо-бургундские дела, расспросил его о последних передвижениях турок, "ибо хотел знать их точное положение", и обрисовал такую точную картину положения короля Ферранте в Неаполитанском королевстве, отмечает миланский посол, что "из его глубокого знания итальянских дел можно было заключить, что король вырос в Италии". В конце концов, Людовик попросил придворных удалиться из кабинета и настоял на том, чтобы Малетта присутствовал, пока он проводит совет с тремя своими близкими советниками.

В конце этого заседания король придумал небольшую хитрость, совершенно беспричинную, но которая должна была удовлетворить его вкус к комедии. Он предложил, чтобы во второй половине дня, когда Жорж Гавар и адмирал Монтобан будут беседовать с посланниками короля Кастилии, дон Альберико прервал их беседу и под предлогом просьбы предоставить бумаги с информацией подчеркнул преимущества, которые король Франции должен ожидать от союза с герцогом Милана. "Больше ничего не говорите, Ваше Величество, — ответила Малетта, — и позвольте мне сделать это!" Альберико сыграл свою роль безупречно. Войдя в комнату, где проходила встреча, он заявил перед изумленными испанскими послами, что, клянется небесами, но ему нужно, чтобы бумаги были подписаны этим вечером. Затем он начал говорить о преимуществах, которые принесет королю эта инфедерация, и подтвердил, что заручился поддержкой Неаполя. Но адмирал прервал его и сказал, смеясь: "Мы не хотим об этом знать". Удивленный испанец воскликнул: "Король Ферранте — наш большой друг!". Малетта ответил, что он также является другом герцога Милана, и что то, что герцог Милана готов сделать для короля, сделает и для Ферранте. После этого Людовик сказал Альберико, что он сыграл свою роль абсолютно безупречно.

В 1463 году, более чем через десять лет после изгнания англичан из королевства, миланский посол с трудом нашел жилье в Понтуазе, где многие дома, разрушенные во время войны, все еще лежали в руинах. Людовик XI открыто сообщил Папе Римскому, что пройдет сто лет, прежде чем ущерб, нанесенный франко-английской войной, будет полностью восстановлен.

Узы, связывавшие Франческо Сфорца с Флоренцией, объединяли не только двух самых способных государственных деятелей итальянского полуострова — его и Козимо Медичи, но и два государства, в которых процветало движение, вскоре получившее название Ренессанс. Хотя внук Козимо Лоренцо (будущий Лоренцо Великолепный) был еще ребенком, хотя Леонардо да Винчи, в 1462 году, было всего двенадцать лет, хотя Микеланджело и Макиавелли еще не родились, пламя Ренессанса уже охватило Италию; и если старый Козимо, покровитель искусств, имел вокруг себя целую группу бесценных ученых и писателей, то Франческо Сфорца был блестящим примером нового идеала культурного принца — umo universale, превратившегося в мудрого правителя.

Непоседливые и красивые, дети Сфорца, отданные в руки знаменитых гуманистов, были воспитаны так, чтобы не разочаровать надежды, которые возлагало на них время. Галеаццо-Мария, его старший сын (который позже докажет, что самое лучшее образование не может сгладить несовершенную натуру), восхищал своим "красноречием и мастерством […] мудростью, превосходящей мудрость взрослого человека […]". Его импровизированные речи вряд ли могли сравниться с другими, даже если на их подготовку уходило много времени. Что касается дочери Сфорца, прекрасной Ипполиты, которая была обручена с сыном короля Ферранте, то она произнесла речь перед Пием II "на такой изящной латыни, что все, кто ее слышал, были поражены удивлением и восторгом". (Похоже, что речь, о которой говорится, действительно была ее собственной, а не работой ее наставников; текст дошел до нашего времени, потому что им так восхищались, что сочли нужным записать а анналы).

В своих Commentaries (Комментариях) Пий II относится к Франческо Сфорца с уважением, которого он не оказывал ни одному современному государственному деятелю (кроме себя). Он описывает прибытие этого "прославленного в мирное и военное время принца" на папский конгресс в Мантуе (1459) в таких выражениях. "Он сидел на коне, как молодой человек [хотя ему было тогда шестьдесят лет]; он был очень высокого роста и демонстрировал большое достоинство; выражение его лица было серьезным, манера говорить спокойной, осанка грациозной, а общее поведение — подобающим принцу. Казалось, он был единственным мужчиной своего времени, которым Фортуна дорожила. Он обладал прекрасными качествами, как физическими, так и интеллектуальными. Не было ничего, чего бы он не желая, не получая этого […] Толпа народа вышла из города, чтобы увидеть этого знаменитого герцога […] Когда он вошел […] отовсюду слышались возгласы: "Посмотрите, насколько […] возрастает величие епископа Рима, когда такой великий принц приходит целовать ноги его святейшества" (Отмечая, что Фортуна любила герцога, Папа не принижает качества Сфорца, а отмечает его счастье. Сам Пий с большим уважением относился к удаче: когда он заболел чумой в Базеле, он узнал, что "в городе есть два знаменитых врача, один […] ученый, но невезучий, другой удачливый, но невежественный; [он] предпочел удачу знанию — обнаружив, что никто по-настоящему не знает, как лечить чуму").

На конференции Джордж Невилл и другие посланники были непреклонны в том, что до начала переговоров король Франции должен согласиться отказаться от поддержки дела Ланкастеров.

Настроение англичан было усугублено неудачным вторжением, которое, согласно его письму королю, герцог Бургундский старался предотвратить всеми средствами.

Подобно одной из диких богинь, спустившихся на шумные равнины Трои, чтобы спутать дела людей, неукротимая Маргарита Анжуйская отправилась из Шотландии в Слейс, чтобы прервать конференцию в Сент-Омере, на которой прозвучал смертельный звонок для ее дела. Без гроша в кармане, зависящая от Пьера де Брезе даже в расходах на хлеб, она игнорировала попытки Филиппа Бургундского преградить ей путь; и в совершенстве играя свою романтическую роль, она переоделась в "деревенскую девушку" и села в скромную карету, чтобы отправиться к герцогу в сопровождении верного де Брезе.

Когда Филипп встретил ее в Сен-Поль, она бросилась в его объятия и сразу же завалила его своими жалобами и мольбами. В тот вечер рыцарственный герцог удостоил ее пира и всячески старался успокоить ее гнев; однако он дал понять, что не предпримет ничего, что могло бы нарушить ход конференции. Филипп поспешно уехал на рассвете следующего дня и, как только оказался вне пределов досягаемости, послал Маргарите подарки в виде денег и драгоценностей. Но путешествие Маргариты Анжуйской продолжилось и закончилось в Брюгге, несколько дней спустя, жарким спором с графом де Шароле о том, следует ли ему или ей вперед омыть руки, прежде чем идти к столу.

Людовик, который в это время находился в Эдене, намеревался лично встретиться с англичанами; однако они наотрез отказались предстать перед человеком, узурпировавшим титул короля в их континентальных владениях.

Но Людовик был не из тех, кто унывает. При поддержке своего дяди Филиппа, который всегда был лучшим из хозяев, он придумал небольшую хитрость. В понедельник утром, 3 октября (1643 года), когда англичане прибыли в Эден, куда их вежливо пригласили, герцог Бургундский, указав, что от короля их отделяет всего одна дверь и что приветствовать его следует только из вежливости, крепко взял канцлера Джорджа Невилла под руку и провел всех в соседнюю комнату, где Людовик терпеливо их ждал. На этот раз король был одет с полным достоинством и сообщил своему дяде, что рад принять участие в этих англо-бургундских переговорах, как тот просил и хотел, чтобы все знали, что он обязан выполнить просьбу герцога. Однако Людовик вскоре оставил всякую чопорность и смешался с посланниками, которых он брал под руку и обращался с ними как со старыми знакомыми. Канцлер, брат Уорика, произнес импровизированную короткую речь на латыни, и вовлек коллег по посольству в легкую и привычную беседу. Людовик же проявил особый интерес к молодому Эдуарду IV и задавал множество вопросов о нем, ответы на которые, казалось, его завораживали. Он откровенно заявил, что желает государю англичан только добра, хотя тот является врагом Генриха VI, его двоюродного брата. До того, как король Эдуард — который, на самом деле, был "нежным принцем" — поднялся до тех высот, на которых он сейчас находится, они двое были добрыми друзьями; но теперь, когда положение Эдуарда изменилось, Людовик не был уверен, хочет ли король Англии продолжать их дружбу или нет. Со своей стороны, он хотел быть в хороших отношениях с англичанами. Он так много говорил, что дошел до того, что предложил свою помощь против шотландцев (заявление, которое не могло не расстроить традиционных союзников Франции, когда англичане его обнародовали). Что касается его поддержки Дома Ланкастеров, Людовик с улыбкой и взмахом руки сказал им, что они не должны слишком беспокоиться об этом. Итак, брат Уорика и его спутники покинули Эден в приподнятом настроении, готовые возобновить переговоры.

Людовик сообщил Этьену Шевалье, своему казначею, что вместе с Жаном Бурре, своим секретарем и доверенным лицом, и адмиралом де Монтобаном он должен немедленно найти 200.000 экю и передать их герцогу Бургундскому в качестве первого взноса за выкуп Пикардии и городов на Сомме. Столкнувшись с таким неожиданным приказом, Шевалье запротестовал и заявил, что это невозможно. Но Людовик довольствовался только повтором своих указаний.

"Похоже, — писал канцлер Бурре, который в то время находился в отпуске, — что выкуп этих захваченных территорий и вопрос о перемирии [с англичанами] являются сейчас самыми важными вопросами королевства. Однако король дал нам с монсеньором адмиралом так мало времени на выполнение его приказов, что мы едва успели надеть сапоги; и он сказал мне, что, пока денег в избытке, он знает, что может рассчитывать на вас, что вы одолжите ему то, что у вас есть, а также найдете в Париже людей, готовых дать нам взаймы; и, если быть кратким, это все, что я смог от него узнать". После чего Шевалье добавил: "Нам придется использовать все наши пять чувств, потому что мы должны быть в Париже как можно скорее".