Но самым забавным номером утренних зрелищ стал, несомненно, танец маленького Карлика. Когда он, спотыкаясь, выбрался на арену, с трудом ковыляя на кривых ногах и вертя во все стороны огромной безобразной головой, дети разразились восторженными криками, и сама Инфанта смеялась так, что Камерере пришлось напомнить своей подопечной: хотя в Испании бывало немало прецедентов, когда дочь Короля плакала перед равными, вовеки того не случалось, чтобы Принцесса королевской крови так веселилась перед низшими по рождению. И все-таки Карлик был просто неотразим; даже при испанском дворе, известном своим утонченным пристрастием ко всему гротескному, не видывали такого несуразного чудовища. Собственно говоря, то было его первое выступление. Карлика обнаружили только накануне: двое знатных вельмож охотились в отдаленной части леса, окружавшего город, увидели, как он резвится на воле среди бархатных деревьев, и отвезли его во дворец, надеясь сделать Инфанте сюрприз; отец бедняги, нищий углежог, был только рад избавиться от такого безобразного и никчемного отпрыска. Пожалуй, более всего в Карлике забавляло его полное неведение: он даже не подозревал о своей кошмарной внешности. Напротив, он казался вполне счастливым и даже не думал унывать. Когда дети смеялись, Карлик вторил им так же свободно и весело; по окончании каждого танца он отвешивал каждому из гостей презабавный поклон, улыбаясь и кивая, словно был одним из них, а вовсе не маленьким уродцем, что насмешница Природа, развлекаясь, создала на потеху прочим. Что до Инфанты, она совершенно зачаровала плясуна. Он не сводил с нее глаз и танцевал словно только для нее одной. По завершении представления, вспомнив, как знатные дамы двора бросали букеты Каффарелли, знаменитому итальянскому дисканту, присланному Папой из собственной своей часовни в Мадрид, дабы певец исцелил меланхолию короля своим сладкозвучным голосом, девочка вынула из волос прелестную белую розу и не то в шутку, не то, чтобы подразнить Камереру, бросила цветок Карлику через всю арену, улыбнувшись самой очаровательной из своих улыбок. Карлик же воспринял сей жест всерьез: приложив цветок к грубым обветренным губам, он прижал руку к сердцу и преклонил перед Принцессой колено, ухмыляясь от уха до уха, и маленькие яркие глазки его вспыхнули от удовольствия.
От напускной невозмутимости Инфанты не осталось и следа, и Принцесса хохотала еще долго после того, как Карлик убежал с арены, а потом выразила дяде свое пожелание, чтобы танец немедленно повторили. Однако Камерера, ссылаясь на жару, постановила, что лучше будет, ежели Ее высочество незамедлительно возвратится во дворец, где для нее уже приготовлен роскошный пир, включая самый настоящий именинный торт, украшенный ее инициалами из цветного сахара, а на верхушке развевается прелестный серебряный флаг. Засим Инфанта с достоинством поднялась и, объявив, что маленькому Карлику должно танцевать перед нею после сиесты, изъявила свою благодарность юному графу Тьерра-Нуэва за великолепный прием и возвратилась в свои апартаменты, дети же последовали за нею ровно в том же порядке, в каком пришли.
Когда же Карлик узнал, что ему предстоит снова танцевать перед Инфантой, по ее собственному высочайшему повелению, он так возгордился, что выбежал в сад, осыпая белую розу поцелуями в нелепом экстазе восторга и самыми что ни на есть неуклюжими и нескладными жестами изъявляя свою радость.
При виде дерзкого уродца, осмелившегося вступить в их прекрасную обитель, цветы преисполнились негодования; когда же они увидели, как тот скачет и носится по дорожкам взад-вперед и размахивает руками над головой самым потешным образом, долее сдерживаться они не могли.
– Право же, он слишком безобразен, чтобы играть подле нас! – воскликнули Тюльпаны.
– Ему бы выпить макового сока и уснуть на тысячу лет, – заметили гигантские алые Лилии, разгорячившись не на шутку.
– Он просто кошмар! – взвизгнул Кактус. – Весь искривленный, угловатый, а голова и ноги совершенно несоразмерны! От одного его вида у меня колючки чешутся; пусть только подойдет ближе, я ужалю его своими шипами.
– А в придачу еще и завладел одним из моих лучших цветков, – возмутился Куст Белых Роз. – Я сам подарил его Инфанте сегодня утром в честь дня рождения, а уродец украл у нее цветок. – И Розовый Куст закричал во всю мочь:
– Вор, вор, вор!
Даже красные Герани, что обычно не важничают, поскольку, как известно, у них у самих полным-полно бедных родственников, при виде гостя с отвращением закрыли лепестки. А когда Фиалки кротко заметили, что чужак, безусловно, весьма непригляден, но его ли это вина, Герани весьма справедливо отозвались, что в том и состоит его основной недостаток, а с какой стати восхищаться кем-то только потому, что он неисправим. Воистину даже некоторые Фиалки признали, что безобразие маленького Карлика переходит все границы, так что он выказал бы куда больше вкуса, если бы принял удрученный вид, или хотя бы задумчивый, вместо того чтобы весело скакать и носиться сломя голову и принимать такие гротескные нелепые позы.
Что до старинных Солнечных Часов, устройства весьма примечательного, что сообщали время ни больше ни меньше как императору Карлу V собственной персоной, Часы так опешили, увидев карлика, что чуть не забыли отсчитать две лишние минуты своим длинным вытянутым пальцем и не преминули заметить громадному молочно-белому Павлину, гревшемуся в лучах солнца на балюстраде, что всем известно: дети Королей – Короли, а дети углежогов – углежоги, и глупо закрывать на это глаза. С этим утверждением Павлин охотно согласился и даже закричал: «Верно, верно!» – таким резким и пронзительным голосом, что золотые рыбки, жившие в бассейне холодного искристого фонтана, высунули головки из воды и спросили гигантских каменных Тритонов, что, наконец, происходит.
А вот птицам Карлик понравился. Птицы часто видели его в лесу, когда он танцевал, словно эльф, в круговерти подхваченных ветром листьев, либо, забравшись в дупло какого-нибудь древнего дуба, угощал белок орехами. Птицам дела не было до его безобразия. И ведь даже Соловушка, который так нежно поет в апельсиновых рощах по ночам, что даже Луна порою задерживается его послушать, с виду куда как невзрачен. Кроме того, Карлик был добр к пернатому народу, и в ту ужасную морозную зиму, когда на деревьях не осталось ягод, а стылая земля походила на железо и голодные волки подошли к самым воротам города в поисках поживы, Карлик ни разу не позабыл о птицах и всегда крошил им свой ломоть черного хлеба и делился с ними своим скудным завтраком.
Так что птицы порхали вокруг гостя, крыльями задевая на лету его щеку, и щебетали промеж себя, а малыш-Карлик так радовался, что даже, не удержавшись, показал им прекрасную белую розу и признался, что сама Инфанта подарила ему цветок в знак любви.
Птицы ни слова не поняли из этой речи, ну так и не беда: они с умным видом склоняли головки набок, а ведь это вполне заменяет понимание – и дается куда легче.
И ящеркам тоже Карлик весьма полюбился: когда тот устал носиться по дорожкам и бросился ничком на траву отдохнуть, они принялись играть и резвиться вокруг гостя, стараясь позабавить его, как могли.
– Не всем же быть такими красивыми, как мы, ящерицы, – восклицали они, – нельзя требовать слишком многого. И, конечно, прозвучит это глупо, но он не так уж и безобразен, при условии, разумеется, если закрыть глаза и не смотреть на него. – Ящерицы по природе – неисправимые философы и часто проводят в раздумьях долгие часы, когда другого занятия не находится или когда идет дождь и из норки выйти нельзя.
Цветы, однако, остались весьма раздосадованы их поведением, равно как и поведением птиц.
– Это только свидетельствует, – заметили они, – какое дурное влияние оказывают вечные беготня и суета. Создания воспитанные держатся одного места, вот как мы. Видывал ли кто-нибудь, чтобы мы порхали по аллеям или сломя голову гонялись в траве за стрекозами? Когда нам требуется перемена климата, мы посылаем за садовником, и он переносит нас на другую клумбу. Вот это – хороший тон, так и должно быть. Но птицы и ящерицы понятия не имеют о том, что такое покой, а у птиц даже постоянного адреса нет. Просто бродяги бездомные, вроде цыган; и лучшего обращения не заслуживают! – И цветы задрали нос, и приняли весьма надменный вид, и изрядно порадовались, когда спустя какое-то время Карлик поднялся с травы и заковылял через террасу в направлении дворца.
