После завтрака он вытянулся на диване и закурил папиросу. На полке над камином, в раме из великолепной старой парчи, стояла большая фотография Сибиллы Мертон в том виде, в каком он ее увидал впервые на балу у леди Ноэль. Маленькая, тонко очерченная головка была слегка наклонена на один бок, как будто нежная, стройная, как тростинка, шея не в силах была нести тяжести всей этой красоты. Губы были слегка раскрыты и, казалось, были созданы для сладкой музыки, а из мечтательных глаз удивленно глядела вся нежная чистота девичества. В своем мягком, плотно облегающем тело платье из крепдешина и с большим листообразным веером в руках, она походила на одну из тех нежных маленьких статуэток, которые люди находят в оливковых рощах около Танагры, и во всей ее осанке и позе была чисто греческая прелесть. Все же она не была миниатюрной, она была просто-напросто идеально сложена – редкое явление в нашем веке, когда большинство женщин или сверхъестественного роста, или совершенно незаметны.
Когда теперь лорд Артур взглянул на нее, им овладело чувство ужасной жалости, которую рождает любовь. Он почувствовал, что жениться на ней, с тяготеющим над ним призраком, было бы равно предательству Иуды, было бы преступлением более страшным, чем когда-либо снившееся Борджиа. Какое могло их ожидать счастье, если в любую минуту его могут призвать исполнить страшное пророчество, начертанное на его руке? Какая может их ожидать жизнь, пока судьба еще держит свой ужасный приговор на весах? Свадьбу во что бы то ни стало нужно отложить. Он это окончательно решил. Хотя он горячо любил девушку и одно прикосновение ее пальцев пронизывало все его тело чудесной радостью, все же он не менее ясно сознавал свой долг и то, что он не имеет права жениться, прежде чем он не совершит убийства. Когда оно будет совершено, он может смело подойти к алтарю с Сибиллой Мертон и отдать свою жизнь в ее руки, не боясь сделать ее несчастной. Когда оно будет совершено, он должен смело принять ее в свои объятия, зная, что ей никогда не придется за него краснеть, никогда не придется опустить голову от стыда. Но сперва нужно совершить то, и чем скорее, тем лучше для обоих.
Многие на его месте предпочли бы крутым вершинам долга усыпанный цветами путь отсрочек; но лорд Артур был слишком добросовестен, чтобы ставить наслаждение выше принципов. В его любви было нечто большее, чем страсть; а Сибилла была для него символом всего, что прекрасно и благородно. На мгновение он почувствовал естественное отвращение к тому, что от него требовалось совершить, но оно скоро прошло. Сердце подсказывало ему, что это не грех, а жертва; разум напоминал ему, что не было другого пути. Ему приходилось выбирать между жизнью для себя и жизнью для других, и хотя, несомненно, задача, возложенная на него, была ужасна, но все же он знал, что нельзя позволить эгоизму взять верх над любовью. Мы все раньше или позже призваны решать такую же дилемму, нам всем задается такой же вопрос. Лорду Артуру он был предложен рано в жизни, когда его натура еще не успела быть испорченной расчетливым цинизмом зрелости, когда сердце его не успело быть разъеденным мелочным модным эгоизмом наших дней – и он не колебался исполнить свой долг. К счастью для него, он не был к тому же ни обыкновенным мечтателем, ни праздным дилетантом. Если б он был таковым, он колебался бы, как Гамлет, и дал бы нерешительности разрушить его планы. Но он был крайне практичен. Жизнь для него значила действие, а не мысль. Он обладал редчайшим из качеств – здравым смыслом.
Дикие, беспокойные переживания предыдущей ночи к этому времени окончательно улеглись, и он почти с чувством стыда вспоминал о своих вчерашних блужданиях по улицам, о своих ужасных мучениях. Сама искренность его страданий делала их теперь для него почти не существовавшими. Он спрашивал себя, как мог он быть столь глупым, чтобы рвать и метать из-за того, чего нельзя избегнуть. Единственное, что, казалось, смущало его, было – кого убить? Он ясно сознавал, что убийство, как и религия языческого мира, требует кроме жреца и жертвы. Не будучи гением, он не имел врагов, да и, кроме того, он чувствовал, что не время было сводить какие-нибудь личные счеты, так как дело, на которое он был призван, было слишком серьезно и значительно. Поэтому он выписал на лист почтовой бумаги список своих друзей и родственников и после долгих размышлений решил вопрос в пользу леди Клементины Бошан, слабой старой дамы, жившей на Кёрзен-стрит и приходившейся ему троюродной сестрой по линии матери. Он всегда очень любил леди Клем, как ее все называли; и так как он сам был очень богат, получив по достижении совершеннолетия все наследство, оставленное лордом Рёгби, то не могло быть речи о каких-нибудь вульгарных материальных расчетах, связанных с ее смертью. И чем больше он размышлял об этом, тем все более представлялась ему леди Клем наиболее подходящим объектом, и, сознавая, что всякая задержка являлась несправедливостью по отношению к Сибилле, он решил немедленно заняться всеми приготовлениями.
Первым делом, конечно, нужно было покончить с хиромантом. Он сел за маленький письменный стол, стоявший у окна, написал чек на сто пять фунтов стерлингов, и, вложив его в конверт, велел лакею отнести его на Вест-Мун-стрит. Потом он заказал по телефону свой экипаж и начал одеваться.
Выходя из комнаты, он еще раз взглянул на портрет Сибиллы Мертон и поклялся, что ни в каком случае она не узнает того, что он делает ради нее, и что он сохранит навсегда в глубине сердца тайну своего самопожертвования.
По дороге к Букингемскому клубу он заехал в цветочный магазин и послал Сибилле великолепную корзину нарциссов с прекрасными белыми лепестками и пестиками, похожими на глаза фазанов… Приехав в клуб, он прошел прямо в библиотеку, позвонил, велел лакею подать ему содовую с лимоном и какую-нибудь книжку по токсикологии. Он окончательно решил, что яд представлялся наилучшим средством в этом трудном деле. Всякий вид непосредственного физического воздействия вызывал у него отвращение, да и, кроме того, ему не хотелось совершить yбийство леди Клементины при таких условиях, которые могли бы привлечь к нему внимание общества. Главным образом его пугала мысль сделаться одним из львов леди Уиндермир или увидать свое имя на столбцах уличных листков. К тому же ему надо было еще подумать об отце и матери Сибиллы, которые были людьми немного старомодными и могли бы воспротивиться браку, если бы ему предшествовал какой-нибудь скандал; хотя он был уверен, что если бы он им рассказал все подробности дела, они первые одобрили бы соображения, руководившие им. Таким образом, все говорило в пользу яда. Это было безопаснее, вернее и спокойнее всего и избавляло от всяких тяжелых сцен, к которым у него, как у всякого англичанина, было врожденное отвращение.
Но о науке ядов он почти ничего не знал, и, так как лакей не был в состоянии отыскать ничего, кроме Справочника Раффа по скачкам и Журнала Бэйли о спорте и развлечениях, он сам занялся исследованием книжных полок и наконец сам наткнулся на роскошно переплетенную «Фармакопею» и на экземпляр «Токсикологии» Эрскина, изданной сэром Мэтью Редом, председателем Королевского общества врачей, одним из старейших членов Букингемского клуба, в который тот был избран по ошибке; это недоразумение так взбесило комитет клуба, что, когда подвернулся настоящий кандидат, его единогласно прокатили на вороных. Лорд Артур был очень озадачен техническими терминами, встречавшимися в обеих книгах, и начал было жалеть, что он так невнимательно занимался классическими языками в Оксфорде, когда вдруг во втором томе книги Эрскина он нашел крайне интересное и полное описание свойств аконитина, написанное на довольно вразумительном английском языке. Это показалось ему ядом, наиболее подходящим к его цели. Он действовал быстро, даже почти мгновенно, совсем безболезненно, и если его принять в желатиновой капсуле, как советовал сэр Мэтью, он был совершенно yдoбoваpим. Он записал на манжете количество, необходимое для смертельной дозы, положил книги на свои места и направился по Сент-Джеймс-стрит к «Пестль и Гемби», знаменитой аптеке. М-р Пестль, который всегда лично отпускал товар аристократии, был очень удивлен требованием и очень вежливым тоном пробормотал что-то о необходимости иметь рецепт, подписанный врачом. Но как только лорд Артур объяснил ему, что яд ему нужен был для большого норвежского дога, от которого он хотел отделаться, так как он проявлял признаки начинавшегося бешенства и уже укусил кучера дважды за икры, то м-р Пестль был совершенно удовлетворен и, поздравив лорда Артура с его поразительными познаниями в области токсикологии, велел сейчас же приготовить заказанный яд.
