– Ты с ума сошел, Дориан!

– Ага! Я ждал, когда мы снова перейдем на ты.

– Ты с ума сошел! Я и пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь! Как ты мог сделать столь чудовищное признание? В любом случае, я не желаю иметь к этому ни малейшего отношения. Неужели ты считаешь, что я стану рисковать ради тебя своей репутацией?

– Алан, он сам покончил с собой.

– Рад слышать. Но кто его к этому подтолкнул? Наверняка ты.

– Ты отказываешься сделать это ради меня?

– Разумеется, отказываюсь! Мне плевать, чем это для тебя закончится. Ты заслуживаешь порицания, публичного порицания. Как ты смеешь вмешивать меня, именно меня, в этот кошмар? Я думал, ты лучше разбираешься в людях. Вряд ли твоему другу лорду Генри удалось научить тебя азам психологии, хотя в прочих его науках ты преуспел. Ничто не заставит меня и шагу ступить, чтобы тебе помочь! Ты обратился не к тому человеку. Иди к своим друзьям.

– Алан, он не покончил с собой. Это я его убил. Ты не представляешь, как он меня мучил! Именно его стараниями – куда там бедняге Гарри! – так ужасно испоганена моя жизнь. Может, он сделал это и не нарочно, и все же итог один.

– Ты его убил?! Дориан, что с тобой стало?.. Я не буду на тебя доносить. К тому же тебя арестуют и без моего вмешательства. Нельзя совершить преступление и не допустить промахов. Я не собираюсь иметь к этому ни малейшего отношения!

– А придется. Погоди, погоди минутку, выслушай меня! Просто послушай, Алан. Все, что я прошу, – провести некий научный эксперимент. Ты бываешь в больницах и моргах и, совершенно не смущаясь, творишь невообразимые вещи. Если бы он попался тебе на громоздком столе с желобами для стока крови в богомерзкой прозекторской или в вонючей лаборатории, ты бы смотрел на него как на подходящий материал. Тебе бы и в голову не пришло, что ты занимаешься чем-то не тем. Напротив, ты решил бы, что приносишь пользу человечеству, увеличиваешь количество знаний о мире, удовлетворяешь интеллектуальное любопытство или еще что-нибудь в этом роде. Я прошу лишь одного – займись тем, что уже делал не раз. Наверняка твои эксперименты куда ужаснее, чем простое уничтожение тела. И помни: это единственная улика против меня. Если ее обнаружат, я пропал. А если ты мне не поможешь, ее точно найдут.

– У меня нет ни малейшего желания тебе помогать. Забыл? Все это мне совершенно безразлично. Ко мне оно не имеет никакого отношения.

– Алан, умоляю! Представь, в каком я положении. Перед твоим приходом я едва не лишился чувств! Быть может, и тебе когда-нибудь доведется испытать подобное. Нет! Не думай об этом, посмотри на дело с чисто научной точки зрения. Тебя ведь не интересует, откуда берутся трупы для опытов? Не надо вникать и сейчас. Я и так рассказал тебе слишком много. Умоляю, помоги! Ведь когда-то мы были друзьями, Алан!

– Не поминай прошлое, Дориан, оно мертво.

– Иногда мертвые задерживаются. Человек наверху не уйдет сам. Он сидит за столом, склонив голову и вытянув руки. Алан! Алан! Если ты не придешь мне на помощь, я погиб! Алан, меня повесят! Неужели ты не понимаешь? За то, что я совершил, меня повесят!

– Нет смысла затягивать сцену. Я категорически отказываюсь. Ты совсем лишился рассудка, если вздумал обращаться ко мне!

– Значит, отказываешься?

– Да.

– Алан, я тебя умоляю!

– Напрасно.

Во взгляде Дориана Грея вновь появилось сожаление. Он взял лист бумаги и накарябал несколько слов. Дважды перечитал, аккуратно свернул и подтолкнул записку Алану. Затем встал и отошел к окну.

Кэмпбелл посмотрел на него недоуменно, взял листок и развернул. Прочтя, он страшно побледнел и в изнеможении откинулся на спинку стула. На него накатила дурнота, сердце колотилось в груди так, будто вот-вот разорвется.

Через две или три минуты тяжелого молчания Дориан повернулся, подошел к Алану сзади и положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, Алан, но ты не оставил мне выбора. Письмо уже написано. Вот оно. Адрес ты видишь. Если не поможешь, придется его отправить. Сам знаешь, каков будет результат. Однако ты мне поможешь. Теперь ты не в силах отказать. Согласись, я пытался тебя уберечь. Ты держался жестко, резко, оскорбительно. Кроме тебя, так со мной не обращался никто – по крайней мере, из ныне живущих. Я терпел… Теперь я́ буду диктовать условия.

Кэмпбелл закрыл лицо руками и задрожал.

– Да, Алан, мой черед диктовать условия. Ты их знаешь. Ну же, не вздумай впадать в истерику! Дело нужно сделать. Пойми ты это и принимайся за работу!

С губ Кэмпбелла сорвался стон, его тело содрогнулось. Тиканье часов на каминной полке дробило время на отдельные атомы муˊки, каждый из которых был поистине невыносим. Голову медленно сжимали железные тиски, словно позор, которым угрожал Дориан Грей, уже его настиг. Рука на плече давила свинцовой тяжестью. Ему казалось, что он не выдержит ее веса.

– Давай же, Алан, решайся!

– Я не смогу, – безжизненно проговорил Кэмпбелл, будто слова могли что-либо изменить.

– А надо! У тебя нет выбора. Не мешкай.

Он заколебался:

– В комнате наверху есть камин?

– Да, там газовый камин с асбестовым дымоходом.

– Мне нужно съездить домой и взять кое-что из лаборатории.

– Нет, Алан, покидать дом тебе нельзя. Напиши список того, что понадобится, мой слуга возьмет кеб и все привезет.

Кэмпбелл нацарапал пару строк, промокнул бумагу и надписал на конверте имя своего ассистента. Дориан взял записку и внимательно прочел. Потом позвонил и отдал ее слуге, приказав как можно скорее привезти все необходимое.

Дверь в холл закрылась, Кэмпбелл нервно вздрогнул, вскочил со стула и подошел к полке над камином. Он дрожал, словно в лихорадке. Почти двадцать минут оба молчали. По комнате с жужжанием носилась муха, тиканье часов раздавалось как удары молотка.

Часы пробили час дня. Кэмпбелл обернулся и увидел, что глаза Дориана Грея полны слез. Чистота и утонченность печального лица привели его в ярость.

– Ты отвратителен, совершенно отвратителен! – пробормотал он.

– Прекрати, Алан! Ты спас мне жизнь, – сказал Дориан.

– Спас тебе жизнь?! О Господи! Да что это за жизнь? Ты шел от одного бесчестного поступка к другому, а закончил преступлением! Делая то, что я делаю сейчас – то, что ты заставляешь меня делать, – я думаю вовсе не о спасении твоей жизни!

– Эх, Алан, – вздохнул Дориан и отвернулся, – хотел бы я, чтобы ты испытывал ко мне хотя бы тысячную долю того сострадания, что я испытываю к тебе.

Он стоял и смотрел на сад. Кэмпбелл промолчал.

Минут через десять раздался стук в дверь, и вошел слуга с большим ларцом красного дерева с химическими реактивами, длинным мотком платиново-стальной проволоки и двумя железными зажимами довольно странной формы.

– Вещи оставить здесь, сэр? – спросил слуга у Кэмпбелла.

– Да, – ответил Дориан. – Боюсь, Фрэнсис, у меня есть для тебя еще одно поручение. Как зовут торговца в Ричмонде, у которого мы покупаем орхидеи для поместья Сэлби?

– Харден, сэр.

– Точно, Харден. Сейчас же отправляйся в Ричмонд, увидься с Харденом лично и вели ему удвоить мой заказ на орхидеи. Белых пусть пришлет поменьше. Собственно, белых не надо вовсе. Фрэнсис, денек сегодня погожий и в Ричмонде очень красиво, иначе я не стал бы тебя утруждать.

– Меня это не затруднит, сэр. Во сколько нужно вернуться?

Дориан посмотрел на Кэмпбелла.

– Сколько времени займет твой эксперимент, Алан? – небрежно спросил он спокойным голосом. Присутствие третьего лица в комнате странным образом придавало ему смелости.

Кэмпбелл нахмурился и прикусил губу.

– Часов пять, – ответил он.

– Значит, возвращайся к половине седьмого, Фрэнсис. Или погоди-ка: приготовь мне одежду на вечер. Остаток дня можешь заниматься своими делами. Ужинать я буду не дома, так что ты мне не понадобишься.

– Спасибо, сэр, – ответил слуга, покидая комнату.

– Ну, Алан, не будем терять ни минуты. До чего тяжелый ларец! Я сам отнесу. Ты же возьми остальное.