В «Жизнеописании» появляются метафоры — образы, основанные на опыте реальной жизни. Можно предположить, что Беда руководствовался здесь предписанием св. Григория Великого объяснять непонятное через понятное и таким образом привлекать людей к познанию непонятного[146]. Метафоры Беды передают небесное через земные образы. Подобные метафоры особенно характерны для поздних произведений Беды — «Жития св. Катберта», проповедей.
Развернутая метафора, основанная на евангельской притче о благочестивом купце, помогает раскрыть образ Бенедикта-настоятеля. Рассказывая о том, что Бенедикт Бископ старался снабдить монастырь всем необходимым, Беда называет его «religiosus emptor» (с. 717) — «благочестивый покупатель» и «provisor impiger» (с. 717) — «неленивый попечитель», который привозит в монастырь «spiritualium mercium fenus», «приращение духовных доходов». «Fenus» — «прибыль, барыш, прирост» — и «merces» — «вознаграждение, доход» — принадлежат к торговой лексике. О «приросте доходов» мог говорить купец, о том же, но в духовном смысле, — «благочестивый покупатель», который мог ассоциироваться с евангельским купцом (Мф 13:45), который «emit» — «покупает» — драгоценную жемчужину, Царство Божие, а также с «верным и благоразумным домоправителем» (Лк 12:42). Таким образом, Беда, не переходя границы жанра, показывает читателю духовный смысл хозяйственной деятельности главного героя.
Примером авторской метафоры может служить употребление глагола «corono» — «украшать, увенчивать венком», производного от «corona» — «венок, венец, гирлянда». Кеолфрид украшает церковь в Ярроу иконами: «in gyro coronat» (с. 820) — «украшает по кругу, словно венцом». Обычно этот глагол указывает на то, что алтарь украшен венками или гирляндами. У Беды вместо цветов появляются иконы.
По сравнению с более ранними произведениями «Житие св. Катберта» (721 г.) чрезвычайно богато риторическими средствами. В тексте жития, по сравнению с анонимным житием, можно выделить несколько устойчивых групп метафор-символов[147], в том числе развитую группу «воинских» метафор, о которых говорилось выше.
В одну из этих групп входят метафоры-символы, связанные с названиями частей тела. Они были известны уже в античности[148], но с распространением христианства получили богословское осмысление и стали возводиться к Новому Завету, соотносясь с понятием «внутренний человек». Тема «внутреннего человека», то есть души, была развита прп. Макарием Египетским. «Сокровенный сердца человек» (1Пет 3:4), душа, имеет вид, «подобный внешнему человеку»[149], потому что «душа, будучи утонченною, облеклась оком, которым смотрит, и ухом, которым слышит, а подобно сему, языком, которым говорит, и рукою; и одним словом, всем телом и членами его облекшись, душа срастворяется с телом ...»[150]. Это место из бесед прп. Макария стало источником и богословским обоснованием многочисленной группы метафор-символов, из которых наиболее часто встречаются «ухо сердца», «око сердца». Например, у Блаженного Августина читаем: «Не суетись, душа моя: не дай оглохнуть уху сердца от грохота суеты твоей»[151].
Беда, рассказывая о перемене, произошедшей с отроком Катбертом, также употребляет эту метафору. По мысли Беды, детство его героя было прологом к его будущему духовному возрастанию: он, «достигши зрелого возраста, познает Господа совершеннее и примет слово Божие открытым ухом сердца» (Vita st. Cuthberti, I) — «revelata cordis aure». Эта метафора помогает Беде объяснить, каким образом еще в детстве произошло обращение его героя от детских игр к подвижнической жизни. Автор жития нигде не упоминает о каких-либо духовных наставниках своего героя до его поступления в монастырь. Подразумевается, что все отрочество Катберта прошло под управлением Промысла Божия. Употребленная Бедой метафора-символ должна вызывать в памяти читателя образы святых, которые, как и его герой, вразумились свыше. О них Беда мог читать в «Собеседованиях о жизни италийских отцов» св. Григория Великого[152]. Таким образом метафора-символ подчеркивает принадлежность Катберта к Вселенской Церкви.
«Очи сердца», «сердце, созерцающее небесные видения», также часто встречаются у христианских авторов. Согласно прп. Макарию Египетскому, «как внешние очи издали видят терния, и стремнины, и пропасти»[153], так и «чистое сердце» видит то, что относится к области духовного: «козни и наветы супротивной силы»[154], но также и видения горнего мира. Так, Беда упоминает об одном монахе,
... qui nunc longae gratia senectutis magis corde mundo coelestia quain terrena carnalibus contemplatur aspectibus (Vita st. Cuthberti, 5).
... который ныне скорее созерцает чистым сердцем небесное, чем очами плоти — земное, по причине своей глубокой старости (Житие св. Катберта. Беда. Гл. 5).
В этом примере метафора, обращаясь к памяти читателя, к его знаниям, является единственным средством характеристики персонажа и помогает создать образ подвижника, достигшего высшей степени духовного совершенства. Ничего не зная о жизни и аскетических подвигах этого престарелого монаха, читатель, благодаря метафоре-символу, сразу понимает, что это — «муж Божий», святой старец.
Другая группа метафор-символов, которую мы находим в житии Беды, связана со зрелищами или спортивными состязаниями и также встречается уже у античных авторов[155]. В христианской литературе раннего Средневековья эта группа метафор использовалась для выражения одной из богословских идей — духовного единоборства христианина с миром, с демонами. В эпоху раннего Средневековья «духовная брань» понималась как поединок двух равных по силе сторон, в котором побеждает христианин, «научаясь от начальника борьбы «то есть Бога», как должно бороться»[156]. Зрелищные метафоры-символы мы встречаем уже в Апостольских Посланиях. Жизнь человека уподобляется долгому поединку атлета. «Bonum certamen certavi» — букв, «я боролся в добром поединке ...» (2Тим 4:7), говорит о себе св. Апостол Павел. Христианин описательно называется «тем, кто борется на народных состязаниях» — «qui in agone contendit» (1Кор 9:25), «qui certat in agone» (2Тим 2:5). Образ атлета часто встречается в раннехристианских памятниках[157].
Характер использования зрелищных метафор у Беды показывает, что ему была свойственна раннехристианская трактовка «духовного единоборства». Герои Беды — Катберт и его последователь Фельгильд — называются «бойцами Христовыми» — «athletae Christi» (Vita st. Cuthberti, 8, 46). Главный герой вступает в единоборство с «древним врагом»:
At cum ibidem aliquandiu solitarius cum hosti invisibili orando et jejunando certaret ... (Vita si. Cuthberti, 17).
И когда таким же образом в течение некоторого времени он, молясь и постясь, в одиночестве боролся с невидимым врагом...
Глагол «certare» — «бороться, состязаться в борьбе» — употреблен в своем прямом значении всего один раз — в 1 главе «Жития», когда Беда рассказывает о детских играх своего героя. Далее на протяжении всего повествования этот глагол, употребляясь в переносном смысле, используется для обозначения духовного поединка. То же самое можно сказать и о существительном «certame n» — «состязание, борьба, единоборство». В следующем примере: