Пироскаф Дикою, грозною ласкою полны, Бьют в наш корабль Средиземные волны. Вот над кормою стал капитан. Визгнул свисток его. Братствуя с паром, Ветру наш парус раздался недаром: Пенясь, глубоко вздохнул океан! Мчимся. Колеса могучей машины Роют волнистое лоно пучины. Парус надулся. Берег исчез. Наедине мы с морскими волнами; Только что чайка вьется за нами Белая, рея меж вод и небес. Только вдали, океана жилица, Чайке подобна, вод его птица, Парус развив, как большое крыло, С бурной стихией в томительном споре, Лодка рыбачья качается в море, — С брегом набрежное скрылось, ушло! Много земель я оставил за мною; Вынес я много смятенной душою Радостей ложных, истинных зол; Много мятежных решил я вопросов. Прежде чем руки марсельских матросов Подняли якорь, надежды символ! С детства влекла меня сердца тренога В область свободную влажного бога; Жадные длани я к ней простирал, Темную страсть мою днесь награждая, Кротко щадит меня немочь морская, Пеною здравья брызжет мне вал! Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега! В сердце к нему приготовлена нега. Вижу Фетиду; мне жребий благой Емлет она из лазоревой урны: Завтра увижу я башни Ливурны, Завтра увижу Элизий земной! Апрель 1844 Петр Александрович Плетнев
1792–1865 К рукописи Б<аратынско>го стихов Быть может, милый друг, разгневанные боги Внезапно уведут меня с земной дороги, И свеет легкий ветр следы моих шагов; Быть может, ни один из юношеских снов Не сбудется со мной; и в тайном отдаленье, Как жертву, ждет меня холодное забвенье. Пусть свиток сей хранит руки моей черты, И сбудется со мной хоть часть моей мечты! С благоговением потомок просвещенный Рассматривать начнет сей свиток драгоценный И (любопытствуя, по чуждому перу) Прочтет мои стихи – и весь я не умру. <1821> Безвестность За днем сбывая день в неведомом углу, Люблю моей судьбы хранительную мглу. Заброшенная жизнь, по воле Провиденья, Оплотом стала мне от бурного волненья. Непраздно погубя беспечность и досуг, Я вымерял уму законный действий круг: Он тесен и закрыт; но в нём без искушенья Кладу любимые мои напечатленья. Лампада темная в безмолвии ночей Так изливает свет чуть видимых лучей; Но в недре тишины спокойно догорает И темный свой предел до утра освещает. <1827> Василий Иванович Туманский 1800–1860 Одесса В стране, прославленной молвою бранных дней, Где долго небеса отрада для очей, Где тополы шумят, синеют грозны воды, — Сын хлада изумлен сиянием природы. Под легкой сению вечерних облаков Здесь упоительно сияние садов. Здесь ночи теплые, луной и негой полны, На злачные брега, на сребряные волны Сзывают юношей веселые рои… И с пеной по морю расходятся ладьи. Здесь – тихой осени надежда и услада — Холмы увенчаны кистями винограда. И девы, томные наперсницы забав, Потупя быстрый взор иль очи приподняв, Равно прекрасные, сгорают наслажденьем И душу странника томят недоуменьем. <1823> Имя милое России У подножия Балкана, На победных берегах, Имя милое России Часто на моих устах. Часто, вырвавшись из града, Всадник странный и немой, Я в раздумьи еду, еду Долго все на север мой. Часто, родина святая, За тебя молюсь во сне; Даже в образах чужбины Верный лик твой светит мне. Слышу ль моря плеск и грохот — Я сочувственно горжусь, Мысля: так гремит и плещет Вновь прославленная Русь! Вижу ль минарет, всходящий, Белый, стройный, в облака, — Я взываю: наша слава Так бела и высока! И, объятый гордой думой, Я не помню сердца ран: Имя милое России Мне от скорби талисман. 1830 Стансы Ни дум благих, ни звуков нежных Не хочет раздраженный мир; Он алчет битв и бурь мятежных; Он рвется на кровавый пир. За тучей тучу Запад гонит; Дух тьмы свой злобный суд изрек; Земля растерзанная стонет, Как пред кончиной человек. Теперь не суетную лиру Повесь на рамена, певец! Бери булат, бери секиру, Будь гражданин и будь боец. Но прежде с пламенем во взоре, Как Богом избранный Пророк, Воскликни: «Горе, горе, горе Тому, кто вызвал гневный рок!» 1830 |
