Ты светлая звезда Ты светлая звезда таинственного мира, Когда я возношусь из тесноты земной, Где ждет меня тобой настроенная лира, Где ждут меня мечты, согретые тобой. Ты облако мое, которым день мой мрачен, Когда задумчиво я мыслю о тебе Иль измеряю путь, который нам назначен И где судьба моя чужда твоей судьбе. Ты тихий сумрак мой, которым грудь свежеет, Когда на западе заботливого дня Мой отдыхает ум, и сердце вечереет, И тени смертные снисходят на меня. <1837> Я пережил
Я пережил и многое, и многих, И многому изведал цену я; Теперь влачусь в одних пределах строгих Известного размера бытия. Мой горизонт и сумрачен, и близок, И с каждым днем все ближе и темней; Усталых дум моих полет стал низок, И мир души безлюдней и бедней. Не заношусь вперед мечтою жадной, Надежды глас замолк – и на пути, Протоптанном действительностью хладной, Уж новых мне следов не провести. Как ни тяжел мне был мой век суровый, Хоть житницы моей запас и мал, Но ждать ли мне безумно жатвы новой, Когда уж снег из зимних туч напал? По бороздам серпом пожатой пашни Найдешь еще, быть может, жизни след; Во мне найдешь, быть может, след вчерашний, Но ничего уж завтрашнего нет. Жизнь разочлась со мной; она не в силах Мне то отдать, что у меня взяла И что земля в глухих своих могилах Безжалостно навеки погребла. 1837 Еще дорожная дума Опять я на большой дороге, Стихии вольной – гражданин, Опять в кочующей берлоге Я думу думаю один. Мне нужны: это развлеченье, Усталость тела, и тоска, И неподвижное движенье, Которым зыблюсь я слегка. В них возбудительная сила, В них магнетический прилив, И жизни потаенной жила Забилась вдруг на их призыв. Мир внешний, мир разнообразный Не существует для меня: Его явлений зритель праздный, Не различаю тьмы от дня. Мне все одно: улыбкой счастья День обогреет ли поля, Иль мрачной ризою ненастья Оделись небо и земля. Сменяясь панорамой чудной, Леса ли, горы ль в стороне, Иль степью хладной, беспробудной Лежит окрестность в мертвом сне; Встают ли села предо мною, Святыни скорби и труда, Или с роскошной нищетою В глазах пестреют города! Мне все одно: обратным оком В себя я тайно погружен, И в этом мире одиноком Я заперся со всех сторон. Мне любо это заточенье, Я жизнью странной в нем живу: Действительность в нем – сновиденье, А сны – я вижу наяву! 23 сентября 1841 «Наш век нас освещает газом…» Наш век нас освещает газом Так, что и в солнце нужды нет: Парами нас развозит разом Из края в край чрез целый свет. А телеграф, всемирный сплетник, И лжи и правды проводник, Советник, чаще злой наветник, Дал новый склад нам и язык. Смышлен, хитер ты, век. Бесспорно! Никто из братии твоей, Как ты, не рыскал так проворно, Не зажигал таких огней. Что ж проку? Свестъ ли без пристрастья Наш человеческий итог? Не те же ль немощи, несчастья И дрязги суетных тревог? Хотя от одного порока Ты мог ли нас уврачевать? От злых страстей, от их потока Нас в пристань верную загнать? Не с каждым днем ли злость затейней, И кровь не льется ль на авось В Америке, да и в Гольштейне, Где прежде пиво лишь лилось? Болезни сделались ли реже? Нет, редко кто совсем здоров, По-прежнему – болезни те же, И только больше докторов. И перестали ль в век наш новый, Хотя и он довольно стар, Друг другу люди строить ковы, Чтобы верней нанесть удар? И люди могут ли надежно Своим день завтрашний считать, От правды отличить, что ложно, И злом добра не отравлять? А уголовные палаты Вложить в ножны закона меч? От нот и грамот дипломаты Чернил хоть капельку сберечь? Нет! Так же часты приговоры, Депешам так же счета нет: И все же не уймутся воры, И мира не дождется свет. Как ты молвой ни возвеличен, Блестящий и крылатый век! Все так же слаб и ограничен Тобой вскормленный человек. Уйми свое высокомерье, Не будь себе сам враг и льстец: Надменность – то же суеверье, А ты – скептический мудрец. Как светоч твой нам ни сияет, Как ты ни ускоряй свой бег, Все та же ночь нас окружает, Все тот же темный ждет ночлег. Сентябрь 1841, 1848 |
