К Пушкину Мой образ, друг минувших лет, Да оживет перед тобою! Тебя приветствую, Поэт! Одной постигнуты судьбою, Мы оба бросили тот свет, Где мы равно терзались оба, Где клевета, любовь и злоба Размучили обоих нас! И не далек, быть может, час, Когда при черном входе гроба Иссякнет нашей жизни ключ; Когда погаснет свет денницы, Крылатый, бледный блеск зарницы, В осеннем небе хладный луч! Но се – в душе моей унылой Твой чудный Пленник повторил Всю жизнь мою волшебной силой И скорбь немую пробудил! Увы! как он, я был изгнанник, Изринут из страны родной И рано, безотрадный странник, Вкушать был должен хлеб чужой! Куда, преследован врагами, Куда, обманут от друзей, Я не носил главы своей, И где веселыми очами Я зрел светило ясных дней? Вотще в пучинах тихоструйных Я в ночь, безмолвен и уныл, С убийцей-гондольером плыл [16], Вотще на поединках бурных Я вызывал слепой свинец: Он мимо горестных сердец Разит сердца одних счастливых! Кавказский конь топтал меня, И жив в скалах тех молчаливых Я встал из-под копыт коня! Воскрес на новые страданья, Стал снова верить в упованье, И снова дикая любовь Огнем свирепым сладострастья Зажгла в увядших жилах кровь И чашу мне дала несчастья! На рейнских пышных берегах, В Лютеции, в столице мира, В Гесперских радостных садах, На смежных небесам горах, О коих сладостная лира Поет в златых твоих стихах, Близ древних рубежей Персиды, Средь томных северных степей — Я был добычей Немезиды, Я был игралищем страстей! Но не ропщу на провиденье: Пусть кроюсь ранней сединой, Я молод пламенной душой; Во мне не гаснет вдохновенье, И по нему, товарищ мой, Когда, средь бурь мятежной жизни, В святой мы встретимся отчизне, Пусть буду узнан я тобой. Апрель-май 1822 Участь поэтов
О сонм глупцов бездушных и счастливых! Вам нестерпим кровавый блеск венца, Который на чело певца Кладет рука камен, столь поздно справедливых! Так радуйся ж, презренная толпа, Читай былых и наших дней скрыжали: Пророков гонит черная судьба; Их стерегут свирепые печали; Они влачат по мукам дни свои, И в их сердца впиваются змии. Ах, сколько вижу я неконченных созданий, Манивших душу прелестью надежд, Залогов горестных за пламень дарований, Миров, разрушенных злодействами невежд! Того в пути безумие схватило (Счастливец! от тебя оно сокрыло Картину их постыдных дел; Так! я готов сказать: завиден твой удел!), Томит другого дикое изгнанье; Мрут с голоду Камоенс и Костров; Ш<ихматова> бесчестит осмеянье. Клеймит безумный лепет остряков, — Но будет жить в веках певец Петров! Потомство вспомнит их бессмертную обиду И призовет на прах их Немезиду! 1823 <Вяземскому> Когда, воспрянув ото сна, Воздвиглась, обновясь, Эллада И вспыхла чудная война, Рабов последняя ограда; Когда их цепи пали в прах И обуял крылатый страх Толпу свирепых отоманов, Толпу союзных им тиранов, Гнетущих вековым жезлом Немые Запада народы, Казнящих ссылкой и свинцом Возвышенных сынов Свободы, — С Секванских слышал я брегов Ваш клич, воскресшие герои, Ваш радостный я слышал зов, О вы, торжественные бои! Хватая в нетерпеньи меч, Я думал: там средь дивных сеч Найду бессмертную кончину! Но мне унылую судьбину Послал неумолимый рок: Мой темный жизненный поток Безвестный потечет в истленье; Увы, меня пожрет Забвенье! А разве сохранит певца Отважный голос упованья, Мой стих, гремевший из изгнанья, Разивший гордые сердца! Развейся же, святое знамя, Играй в воздушных высотах! Не тщетное дано мне пламя; Я волен даже и в цепях! Чистейший жар в груди лелея, Я ударяю по струнам; Меня надзвездный манит храм — Воссяду ли, счастливец, там Близ Пушкина и близ Тиртея? 1823 Море сна Мне ведомо море, седой океан: Над ним беспредельный простерся туман. Над ним лучезарный не катится щит; Но звездочка бледная тихо горит. И пусть океан сокровен и глубок — Его не трепещет отважный нырок: В него меня манит незанятый блеск, Таинственный шепот и сладостный плеск. В него погружаюсь один, молчалив, Когда настает полуночный прилив, И чуть до груди прикоснется волна, В больную вливается грудь тишина. И вдруг я на береге: будто знаком! Гляжу и вхожу в очарованный дом: Из окон любезные лица глядят, И гласы приветные в слух мой летят. Не милых ли сердцу я вижу друзей, Когда-то товарищей жизни моей? Все, все они здесь: удержать не могли Ни рок их, ни люди, ни недра земли! По-прежнему льется живой разговор; По-прежнему светится дружеский взор… При вещем сиянии райской звезды Забыта разлука, забыты беды. Но – ах! пред зарей наступает отлив, И слышится мне неотрадный призыв: Развеялось все – и мерцание дня В пустыне глухой осветило меня! 1832 вернутьсяОтправляясь из Виллафранки в Ниццу морем, в глухую ночь, я подвергся было опасности быть брошенным в воды. |
