Литмир - Электронная Библиотека
Литмир - Электронная Библиотека > Кириченко Петр ВасильевичКовалевский Сергей Иванович
Матренин Михаил Васильевич
Миропольская Вера Сергеевна
Комаров Александр Юрьевич
Барсов Владимир
Холоденко Анатолий Васильевич
Янсон Сергей Борисович
Чепуров Александр Анатольевич
Володимерова Лариса
Иванен Анатолий Вильямович
Сухорукова Анна
Красовицкая Татьяна
Бёттрих Каритас
Кукушкина Елена Дмитриевна
Носов Сергей Анатольевич
Замятнин Леонид Михайлович
Андреев Вячеслав Львович
Рашкович Виктор "Дальский"
Волык Владимир Степанович
Хандшик Инге
Шестаков Юрий Михайлович
Матвеева Елена Александровна
Сливкин Евгений Александрович
Ефимовский Ефим Семёнович
Широв Акмурат
Кононов Михаил Борисович
Яснов Михаил Давидович
Попов Евгений Анатольевич
Мелихан Константин Семенович
Плахов Александр Сергеевич
Семёнова Татьяна Александровна
Хршановский Владимир Андреевич
Суров Валерий
Пурин Алексей Арнольдович
Кундышева Эмилия Ароновна
Приходько Владимир Александрович
Лисняк Александр Георгиевич
Толстиков Александр Яковлевич
Моисеева Ирина Сергеевна
Лысов Владимир
Соболь Владимир
Знаменская Ирина Владимировна
Бутовская Татьяна Борисовна
Штройбель Манфред
Юргас Готфрид
>
Молодой Ленинград 1981 > Стр.98
Содержание  
A
A

Мир этот действительно не прост. А к тому же женщины в романе выведены такие, что героям не позавидуешь. У Лизы, в которую Егорка был влюблен, одно время «голос переливался то лениво, то серебряным всплеском; ножки игриво топтались и так и этак», а выражалась при этом она загадочно, как пифия: «Моя звезда не горит. И не ищи во мне порочности. Чистый огонь безумия во мне». Наташа, которой суждено было стать его женой, с соизволения автора, делает два важных открытия: во-первых, мужчина тускнеет и теряет ореол после того, как станет знаком и доступен «загадочному утробному женскому чувству», а во-вторых, что в мужчине просто необходимо сомневаться, «если думаешь о долгой жизни с ним». Лиля — жена Дмитрия, как всякая женщина, «молча противится в семье тому, что любила раньше в мужчине», и убеждена в том, что «мужчины — скоты», а друзья его — «чокнутые».

Немудрено, что Егор, когда к нему — известному уже киноактеру — приходит в гостиницу с объяснением в любви К., дает себе слово, «что будет вести себя без притязаний, зачем ему эти глупости с всегда одним и тем же концом?» Теперь он знает, что жены очень быстро превращают любовь в «семейную жвачку».

О чем же написан роман? «О дружбе, о том, как летят годы, о любви, о счастье, о страдании души» — утверждает автор, а в другом месте уточняет: «Все летит и меняется в каком-то кружении, но твои представления о лучшей жизни остаются такими, какими они сложились в том далеком пропавшем возрасте». И читатель, судя по всему, должен вновь проникнуться элегической грустью из-за того, что никогда не вернется больше пора прекрасной юности и что хотя главные герои — Мишка и Егорка вроде бы стремятся сохранить верность своим прежним идеалам любви и дружбы, но былой их нравственной цельности и чистоты уже нет.

Однако, для того чтобы вызвать это чувство, Виктору Лихоносову — так же как в свое время Алле Драбкиной — приходится уже совершенно неправдоподобно деформировать реальность, недопустимо упрощая образы и ситуации. Элегический взгляд на прошедшую молодость героев здесь утрачивает свою поэтичность, свою художественную силу и одновременно обнажается его психологическая первооснова, блестяще описанная еще Гегелем: «…Невозможность непосредственного осуществления его (юноши, превращающегося в мужа. — В. Х.) идеалов может ввергнуть его в ипохондрию… В этом болезненном состоянии человек не хочет отказаться от своей субъективности, не может преодолеть своего отвращения к действительности и именно потому находится в состоянии относительной неспособности, которая легко может превратиться в действительную неспособность».

А. И. Герцен в статье «Капризы и раздумье» очень точно выразил суть юношеского романтизма: «В юности человек имеет непременно какую-нибудь мономанию, какой-нибудь несправедливый перевес, какую-нибудь исключительность и бездну готовых истин. Плоская натура при первой встрече с действительностью, при первом жестком толчке плюет на прежнюю святыню души своей, ругается над своими заблуждениями и по мере надобности берет взятки, женится из денег, строит дом, два… Благородная, но не реальная натура идет наперекор событиям, не стремится понять препятствия, а сломить их, лишь бы спасти свои юношеские мечты, и обыкновенно, видя, что нет успеха, останавливается и, остановившись, повторяет всю жизнь одну и ту же ноту как роговой музыкант».

По этому определению Алла Драбкина и Виктор Лихоносов — натуры, несомненно, благородные. И все их творчество — осознанно или неосознанно — подчинено той высокой и чистой романтической ноте, с которой они начинали когда-то. Но одна и та же нота — даже самая высокая и самая чистая — не может неизменно звучать на протяжении многих лет — она стареет, становится фальшивой.

Все течет и все изменяется. Романтизм Аллы Драбкиной и Виктора Лихоносова тоже изменялся. Изменялся, но не развивался. Он не стал философским — не разросся в законченную и цельную художественно-философскую систему, не стал психологическим — не обрел значительной психологической глубины и сложности. Он постепенно вырождался во все более поверхностное, экзальтированное — и потому все менее убедительное — эмоциональное доказательство юношеских «мономаний» и «готовых истин».

«В юности есть нечто, долженствующее проводить до гроба, — писал Герцен, — но не все: юношеские грезы и романтические затеи очень жалки в старике и очень смешны в старухе. Останавливаться на юности потому скверно, что на всем останавливаться скверно, — надобно быстро нестись в жизни». Причем «нестись» осмысленно, «воспитывая свои убеждения по событиям», как поступает «действительная» натура в отличие от «плоской» и «благородной».

Алла Драбкина и Виктор Лихоносов достигли того возраста, который Пушкин назвал «старостью нашей молодости». Судя по последним произведениям, их романтизм исчерпал себя. Но в раннем творчестве у той и другого были удачные опыты реалистической прозы, непревзойденные до сих пор по живости, колоритности, психологической точности образов и ситуаций («Семеновна», «Паня и Фома» — у А. Драбкиной, «Марея», «Родные» у В. Лихоносова). Может быть, настало время всерьез обратиться к этому жанру, чтобы найти продолжение, достойное начала.

Молодой Ленинград 1981 - img_3.jpeg
98
{"b":"826953","o":1}