Аво порывисто отвернулся, и я заметил на его ресницах капельки слез.

Одному американцу все же повезло. Кто-то в толпе стал хватать все, что бросали с тройки, и обрадованный американец взял мальчика на мушку. Только и слышно было: щелк-щелк!

Из-за поворота тропинки появился дед. Поравнявшись с нами, он некоторое время смотрел на обилие гостинцев, разбросанных вокруг.

Его сухое, жесткое лицо, на котором еще глубже обозначились морщины, круто огибающие углы опущенных, насмешливых губ, заметно посерело, потом оно стало наливаться кровью. Вероятно, он нас понял и сочувствовал нам.

Мы стояли неподвижно. Только один, отделившись от нас, гонялся в пыли за катившимся по дороге пряником.

— Чей это щенок позорит имя нгерца? — загремел вдруг дед. — Разве ему неведома честь?

— Так это же Мисак, дурачок Мисак! — раздалось в толпе.

— То-то! — сказал дед, довольный, и продолжал свой путь.

Запретный плод бывает заманчивым, покуда его не отведаешь.

С того дня, как меня посвятили в гончары, прошли три месяца. Три месяца изо дня в день я делаю одно и то же — леплю всевозможные глиняные изделия. Недотрога — гончарный круг — давно спустился на бренную землю и бывал порой даже надоедливым.

Нельзя сказать, что мы друг друга очень любим. Вчера, например, я ушел домой, не позаботившись закутать его мешком. А на днях он, в свою очередь, сыграл со мной злую шутку. Когда я хотел снять готовый кувшин, вдруг колесо повернулось на пол-оборота, и этого было достаточно, чтобы кувшин разлетелся в руках. Так отплатил он мне за невнимание: я забыл закрепить колесо на защелку.

Да, игра потеряла всякий интерес. Душа больше не лежит к ней.

Интересно, что думает Васак? Выбрав удобный момент, я спросил:

— Ксак, может, ты скажешь, на кой черт мы делаем эти горшки?

Васак растерялся. Он явно не был готов к такой беседе.

— А чтоб посмотреть, кто больше сделает, — неуверенно ответил он.

— Ну что из того, кто больше сделает? Ведь не покупают же наших горшков.

— Пусть не покупают. Еще лучше. Тогда у нас будет их больше.

Я рассердился:

— Ксак, ты дурак.

— От дурака слышу.

Так закончился этот наш неудавшийся разговор. Но не дальше как через день-другой я узнал, что Васак не меньше меня озадачен бессмысленностью своей работы и под разными благовидными предлогами старается улизнуть из гончарной. Это не на шутку встревожило стариков. Страх за нашу судьбу сделал их снова неразлучными. Не проходило дня, чтобы они не заходили друг к другу, не справлялись о здоровье, не говорили о тысячах мелочей, ни на минуту не спуская с нас настороженных глаз. А мы, по правде говоря, сами не понимали, что с нами происходит. Разочарование? Грусть? Сожаление о лете, мелькнувшем как сон, или лавры гимназистов, блеснувших новым спектаклем, не давали нам покоя?

За чаем я ловил на себе немой взгляд деда, видел печальное лицо матери. Мне жаль их: и деда, и мать. Очень жаль. Я решил больше не прогуливать рабочих дней. Вот встану завтра рано-рано, возьму платок с завернутой в него едой, как бывало раньше, и пойду с дедом. Но приходит завтра, и на меня находит такой сон, что и пушкой не разбудишь. Просыпаюсь, а деда уже нет. Аво тоже. Не беда. Сейчас я оденусь и пойду. Может быть, догоню их по дороге. Еще не поздно.

Выхожу за ворота с твердым намерением идти в гончарную. Делаю даже несколько шагов по тропинке гончаров. Но мои ноги сами собой поворачивают к заброшенному домику за школой, где под дырявой крышей мои сверстники репетируют новую пьесу.

Упорство Аво, с каким он работал, добиваясь признания, меня смешило. Я смотрел на него и вспоминал те дни, когда я, так же как он, выбивался из сил, лишь бы быть замеченным дедом.

«Чего ты хочешь, мальчишка? — хотелось крикнуть ему. — Признания? Ты думаешь, глупый, гончарный круг — тот предел, за которым начинается полное благоденствие? Но вот стою я перед тобой, несмышленыш, — что прибавилось в нашем доме от того, что я из подручного превратился в мастера?»

Аво ни с чем не хотел считаться. Он работал самозабвенно, не покладая рук, с явным намерением перещеголять меня. Ах ты, коротышка, вон куда ты метишь! Хорошо же! Дух соперничества овладевает мною на некоторое время, но, видит бог, чем больше я делал над собою усилий, тем меньше оставалось у меня желания работать.

Дед, от которого ничего не скроешь, заметил перемену. Я уже не мог уйти от его острых, настороженных глаз. За чаем, в гончарной, даже когда я не видел их, они молча укоряли меня. Но зато как светлело, какой широкой, лучистой улыбкой озарялось это лицо при виде стараний Аво! Легкий на переходы от одного настроения к другому, дед однажды воскликнул:

— Быстроногий барсук и хромого джейрана не догонит!

В другой раз он сказал:

— Дальше положишь — ближе возьмешь. Как говорится, где найдешь, там потеряешь. А ну, скажи, красиво живет кукушка? Бездельница, она даже не вьет себе гнезда, а свои яйца кладет в чужие гнезда…

Пусть так. Если от этого тебе легче — пожалуйста, дед, ругай сколько влезет. Но только, чур, моей ноги в твоей гончарной больше не будет. Можешь хоть сейчас поставить своего любимца за мой круг. Он ведь теперь не хуже меня разбирается во всем. Так пусть поработает. Отдаю свой станок со всеми потрохами. Не жалко.

В самом деле, чего жалеть? Слов нет, делать горшки — это не коров пасти. В глазах всех мальчишек села я бог весть какой неприступный, как ни говори, а мастер. Но что толку от того, что ко всем прочим изделиям, изготовленным дедом, прибавились и мои? Какая польза? Разве от этого мы стали есть белый хлеб? Или у нас прибавилась лишняя мера ячменя? Будем говорить прямо: бесполезное и никому не нужное это дело.

Васак еще до разговора со мной пришел к такому же печальному выводу. Он тоже решил бросить гончарную.

Так что же ты страдаешь, малыш? Чего из кожи лезешь, Аво? Тебе кажется, вот-вот дед возьмет да и поставит тебя за круг. Так и доверит он тебе станок! Держи карман шире. Ты не смотри, что он тебя хвалит. Он может дразнить тебя годами, а сделаешься ты варпетом не скоро. Ты еще не знаешь нашего деда. А что касается меня, будь покоен. Я тебе не помешаю. Я же тебе говорю: уступаю свой станок со всеми его потрохами. Милости просим!

В один из таких дней мы с Васаком, сговорившись, покинули гончарные дедов, чтобы больше не возвращаться туда никогда.

Аво поднимался с постели ни свет ни заря и уходил с дедом на работу. Возвращались они домой поздно вечером. Мы с Васаком вели жизнь как какие-нибудь ветрогоны — иногда ходили на репетиции, а больше слонялись по селу, не зная, чем занять время.

За вечерним чаем собиралась вся семья, — тут-то и начиналось. Дед, поглядывая на Аво, без конца сыпал упреки. Но я понимал, кому они предназначались. «Тебе, дочь, говорят, а ты, невестка, слушай». Ну что ж, я тебя слушаю, дед.

— Что такое дерево без тени, юноша? — гремел дед, обращаясь к Аво. — Если ты хочешь прожить жизнь дичком, то я умываю руки, никакая наука не пойдет тебе впрок! Если думаешь стать порядочным человеком, то какие старания вкладываешь в дело?.. Давай сядем криво, будем говорить прямо…

Обжигаясь чаем, дед продолжал:

— Не видел воробья? Все свое состояние он на кончике клюва носит. Но на то мы и люди, чтобы заглядывать немного вперед. Лягушка только потому до сих пор без хвоста, что приклеить его оставила на завтра. Ничего не поделаешь. Это и у деревьев так: одно на втором году приносит плоды, а иное и на десятом.

Бедный Аво! На твоей голове он колет орех. Что ты смотришь, разинув рот? Неужели не поймешь, кому это он поет? Пей, Аво, пей себе спокойно чай! Дед тобой очень доволен. Признаться, и мне не по себе от всей этой головомойки. Разве я какой-нибудь толстокожий и не понимаю, как все это нехорошо. Прав дед. Он всегда прав. Но чего же, чего мне еще ждать от гончарного круга? Лбом ведь стену не прошибешь. Впрочем, надо посоветоваться с матерью. И как это я до сих пор не догадался? Ее-то слову можно верить. Она потому и ворчит на деда, что тот всегда розовые мечты выдает за действительность. Это одно. Затем другое: мать не очень высокого мнения о гончарном ремесле. Правда, она никогда не высказывалась об этом прямо. Но ведь полное слово только ослу говорят.