«…вы одна сидите на невидимой скамейке», — вспомнила она и на всякий случай поёрзала по гладкому дереву: по ощущениям скамейка была обычная — в любом парке таких десятки. Может ли быть, что именно эту видит только она? Бред какой-то!
Гелена покрутила головой. Никого, похожего на Аркадия Львовича Ворона, поблизости не было: может, он тоже плод её воображения, как трамвай и «черный человек»? Но почему тогда она так отчётливо, до мельчайших деталей, помнит его внешность, одежду, трость с серебряным набалдашником? И что-то еще… Ах, да! Запах, от которого она пришла в себя. Что-то резкое … Кажется, лаванда.
Гелена потёрла виски. Привидится же такое! Переулок Амонтильядо… Наверняка новая улица где-нибудь на окраине в спальном районе.
Тут ей в голову пришла еще одна вполне реалистичная догадка. Розыгрыш! Ну конечно! Кто-то из состоятельных знакомых её разыгрывает. Она начала мысленно вспоминать, кто мог на такое пойти. Владельцы бизнеса, сотрудники мэрии, директор ночного клуба «Танцующие Валькирии»… Подослать к ней ряженых мог кто угодно, но ради смеха запустить трамвай в центре города — это было слишком даже для Илюши Пегова — куражного сынка бандита из девяностых, по слухам, управляющего в Рубеженске сетью подпольных казино.
Она поднялась со скамейки. Если не считать лёгкой слабости в ногах, самочувствие было нормальным. Вечерело. На город постепенно наползали прохладные осенние сумерки.
«Скорее домой! Принять душ, выпить «Новопассит» и баиньки!» С видениями был явный передоз. Мозг по-прежнему отказывался признавать необъяснимое, поэтому самым разумным было сделать вид, что ничего необычного не происходит, а завтра записаться на МРТ.
Она уже подходила к парковке, как вдруг услышала дивную музыку. Неподалёку от здания редакции у подземного перехода играл скрипач. Мелодия была настолько прекрасной, что Гелена, почти дойдя до машины и уже достав ключи, остановилась.
Если во всём прочем они была непробиваемым скептиком, то в чудесную силу музыки верила свято и неплохо в ней разбиралась. Она сразу поняла, музыкант — виртуоз высочайшего класса: даже на фестивалях и конкурсах такое исполнение — редкость. Да и произведение, хоть оно и казалось знакомым, она не узнавала. Его начало было спокойным и плавным, радостным и светлым, как колыбельная, от него веяло теплом и покоем. Потом ритм ускорялся, будто скрипка спорила сама с собой. Очарованная волшебной музыкой, Гелена развернулась и, как заворожённая, пошла к переходу.
Скрипач лет сорока, крупный, с богатой каштановой шевелюрой и выдающимся орлиным носом, не замечал ничего вокруг. Он растворялся в музыке, в ее неровном ритме, и казалось, это не он водит смычком по струнам, а кто-то свыше направляет его руку с тонкими нервными пальцами, извлекающими из инструмента звуки немыслимой чистоты и силы.
Мелодия снова преобразилась: теперь в одном инструменте явственно слышались два голоса — один с болью прорывался сквозь другой. Восходящая пронзительная трель сменялась низкими звуками, похожими на вой, от которого по телу пробегала дрожь. В этой мелодии непостижимо уместились все Геленины переживания. Незнакомый музыкант читал ее душу, как открытую книгу, и без слов говорил с ней о сомнениях и страхах, удивлении и беспокойстве. С чарующими трелями скрипки она пронеслась по всем четырём стихиям: горела в огне, парила в воздухе, падала на землю и погружалась в морские глубины. Музыка не отпускала ни на мгновение, Гелена была одержима ею, и лишь с последним ярким аккордом вновь начала дышать.
— Девушка, вам нехорошо? Вы пятнадцать минут уже стоите на этом месте!
Пожилая женщина встревоженно дотронулась до ее руки.
Гелена вздрогнула и с ужасом осознала, что стоит в одиночестве возле подземного перехода, на противоположной стороне от парковки, сжимая в руках ключи от машины.
— А где скрипач? — растерянно спросила она, глядя на пустой асфальтовый пятачок перед собой.
Женщина удручённо покачала головой, проворчав что-то про осень и сезонные обострения, и пошла своей дорогой. А Гелена уже через минуту знала, что будет делать. Сев в машину, она написала не профессору Линблау, специалисту по душевным болезням, а человеку, которого никогда не видела и еще утром знать не желала, — своему оппоненту Мефисто. Отчего-то она была уверена, что только он, отравляющий жизнь ей и ее подписчикам глубоким знанием мистики, сможет ей помочь.
Пока ее красный «ситроен» выруливал с парковки, из сквера напротив за ней наблюдала пара изумрудно-зелёных глаз.
— Ваша светлость, какие будут указания? — перед молодым темноволосым мужчиной в сером дорожном плаще почтительно склонился высокий человек в чёрном, тот самый, что так напугал Гелену в кафе.
— Продолжайте следить. Только скрытно, Блэк, прошу вас! Вы убедились, что теперь она нас видит, поэтому будьте осторожны. Об остальном я позабочусь.
— Что делать с профессором?
— Пусть пока побудет в отделении неврозов. Кто-нибудь из наших время от времени его навещает?
— На этой неделе Лесной царь.
— Скажите, чтоб не переусердствовал. Господин Покровский нужен нам живым и желательно с неповреждённым рассудком.
Блэк почтительно поклонился и растаял, шагнув в тень. А его светлость достал из складок плаща вполне современный мобильный телефон и удовлетворённо улыбнулся: на экране высветилось единственное сообщение в личке популярного мессенджера— Графиня просила о встрече.
Глава 4. Лесной царь
В то время, как озадаченная происшествиями этого странного дня Гелена принимала душ и готовила ужин, в неврологическом отделении рубеженской центральной больницы профессор Линблау изучал весьма интересный случай помешательства.
Некий Матвей Поликарпович Покровский, почтенный учёный муж семидесяти трех лет от роду, битый час доказывал ему, что, кроме них, в палате находится некий Фавн — по его словам, существо из древнегреческой мифологии, покровитель лесов и полей. В практике доктора Линблау такого рода помешательство случилось впервые, и он старался ничего не упустить. Размеренно и спокойно вёл беседу, стараясь расслабить нервничающего пациента:
— Итак, уважаемый Матвей Поликарпович, вы говорите, что вас беспокоит появление Фавна…
— Нет, любезный! — сварливо отвечал профессор. — Меня беспокоит не его появление, а то, что я не понимаю, чего он хочет!
— Хорошо, а почему вы решили, что это именно Фавн, а не м-м-м… кентавр, например?
Матвей Поликарпович желчно усмехнулся:
— Я тридцать пять лет преподавал искусство Древней Греции и Древнего Рима! Так что разницу между Фавном и кентавром знаю лучше, чем вы знаете разницу между паранойей и депрессией! Кстати, если вам угодно, он называет себя Лесным царём, что косвенно доказывает, что это не сатир и не Пан — Фавн более всего связан с лесом.
Профессор Линблау сделал какие-то пометки на планшете и как ни в чем не бывало уточнил:
— Так какой он? Опишите.
Матвей Поликарпович уставился в угол палаты, где стояло кожаное кресло и стал внимательно что-то там рассматривать.
— Козлиные ноги с бурой шерстью, копыта чёрные, лицо… обычное, вот как ваше …
— Как моё? — отчего-то оскорбился профессор Линблау и нервно погладил бородку клинышком, но пациент на это не обратил внимания и продолжил:
— Да, на вас чем-то похож, только с рогами. Вот если вам рога козлиные приставить, то просто вылитый…
— Прекратите издеваться! — прошипел профессор, но Матвей Поликарпович смотрел на него такими чистыми честными глазами, какие бывают только у стариков и детей, и Линблау стало стыдно.
— Продолжайте, — уже спокойно сказал он.
— Шерсть у него по всему телу, на животе и груди меньше, чем на ногах, со спины я его не видел… А, нет, вот теперь он встал, вижу. На спине тоже шерсть… И хвост.
— Как у кого?
— Что?
— Хвост, спрашиваю, как у кого? Как, я не знаю… у лисы там, у зайца, у быка… — начал предлагать профессор.