Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Секунды. Я считаю. Семь.

Он убирает руку первым — так же тихо, как положил. Сальваторе приносит вторую бутылку, не глядя, и это спасение для нас обоих.

— Семь лет, — говорит Джейсон, наполняя бокалы. — Возраст, в котором мир делят на «до» и «после». Дальше все уже не случается, а случается по контрасту.

Он говорит не про меня. Он говорит про себя — я слышу. И я делаю то, что не делала ни с одним объектом наблюдения: я откладываю досье в сторону и слушаю не информацию.

— Расскажи про него, — говорю я. Без «вы». Я замечаю это позже — что перешла на «ты» где-то между его рукой и его молчанием.

— Он чинил лодки, — просто отвечает он. — В мелкой мастерской тут, у канала. Дерево, смола, терпение. Все спрашивали: починишь как было? А он говорил: починить — не значит вернуть как было. Значит сделать так, чтобы держалось дольше, чем держалось. — Он смотрит в бокал. — Компания началась с этой фразы. Правда. Я просто не сразу понял, что она про компанию.

Я смотрю на этого человека — на усталого, аккуратного, выстроенного — и вижу, под ним, мальчика в мастерской, пахнущей смолой. Я приехала разрушать жизнь человека, который построил компанию на фразе отца о том, что чинить — значит делать прочнее. Ирония имеет слоистую структуру. Иногда она дышит.

— Алессия, — говорит он. Имя у него во рту звучит иначе, чем у всех, — медленнее, с весом. — От Алессандры?

Вопрос приходит ровно, без нажима, — и попадает точно в замок, который я сама себе построила. Элеонора спрашивала: полное или сокращенное? Я солгала ей. Теперь он.

— В Италии Алессия — самостоятельное имя, — отвечаю я. Правда. Достаточная.

— Знаю. — Он кивает. — Но если бы она была сокращением — что значит Алессандра?

— «Защищающая людей», — говорю я. — Примерно.

— Подходит тебе.

Я смеюсь — внутрь, беззвучно, горько. Я выбирала это имя по звуку: теплое, надежное, ничейное. Я спрятала собственное имя внутри легенды, в первый же слог — лучшее место, где его никто не ищет. А имя оказалось сильнее выбора. Защищающая людей. Спроси маму — она скажет, что я приехала защищать. Она всегда скажет «защищать», потому что двадцать четыре года она смотрит, как дочь несет войну, и называет это словом, которое позволяет спать.

На столе вспыхивает его телефон. Экран: «Элеонора». Он смотрит на имя секунду — и переворачивает телефон экраном вниз. Без раздражения. Так отодвигают стул, на который пока не садятся.

— Ты не ответишь? — спрашиваю я.

— Отвечу. — Он отпивает. — Она уточняет расписание на следующую неделю. Мы давно не сверяем ужины. — Пауза, ровная. — Она ведет учет. Это не то же, что участвует.

Он повторяет слово в слово то, что сказал мне тогда, в курительной, за стеклом с дождем. Значит, думал об этом. Держал эту мысль и носил ее с собой, как носят камешек в кармане, перебирая пальцами.

И тогда я делаю самую рискованную вещь за весь вечер. Не руку — слово.

— Ты сказала как-то: дважды ты знала заранее, что компания не выживет. Почему ты не остановилась?

Он молчит. Свеча шевелит пламя — дверь открывается, сквозняк.

— Потому что к тому моменту я уже вложила то, что дороже денег, — говорю я. — А признать, что вложила зря, — дороже, чем проиграть до конца.

Тишина. Он смотрит на меня так, как смотрел в офисе, когда слушал не ответ, а то, что остается, когда ответ заканчивается. И я знаю, что он слышит второй слой моей фразы — тот, который предназначался не ему. Проект, четырнадцать лет, флорентийская мастерская как бетон в фундаменте.

— Знакомо, — говорит он наконец.

Мы понимаем под этим разное. Мы говорим это в один голос, и в этом «знакомо» — его рушащееся, выстуженное, цедящее себя по капле дело и мой, двадцать лет строившийся, залитый чужими жизнями фундамент. Мы пьем за это вино, не произнося ни слова.

Потом — эспрессо. Он заказывает, не спрашивая, и говорит: «Стоя у стойки, ты говорила. Здесь можно сидя». Я улыбаюсь: «Тогда сидя. Сделаю исключение». Кофе приходит густой, темный, правильный, в крошечных чашках, и на минуту мне девятнадцать и я стою у стойки где-то в Наполи на смене, и никто еще ничего не решил.

Сальваторе провожает нас до двери. У выхода он останавливает меня — ладонью, мягко, чтобы Джейсон, уже на улице под козырьком, не слышал.

— Синьорина. — Голос у него вдруг тихий, вся опера сложена и убрана. — Шестнадцать лет он приходит один. Я видел его и в хорошие годы, и в плохие. Он ни разу — ни одного раза — не привел никого. Даже тогда, когда было с кем.

Он высвобождает меня из-под своей ладони и громко, на весь ресторан, кричит вслед: «В среду жду! Одну пасту, как обычно, и не спорь!»

* * *

Дождь на время остановился — сиэтлская пауза, набор воздуха перед выдохом. Мокрый асфальт держит фонари, как черное стекло. Воздух пахнет хвоей, солью, йодом — тем самым запахом, который в первый день сбил мне дыхание, и который я так и не научилась не слышать.

— Не двигайся, — говорит он.

Я стою. Его рука поднимается к моему лицу — два пальца, осторожно, у скулы.

— Ресница.

Он держит ее на подушечке пальца — темную, крошечную, невидимую мне.

— Загадай желание.

— Это суеверие.

— Загадай.

Я закрываю глаза. Темнота становится теплее, чем с открытыми глазами: дождь не капает, но висит в воздухе, его слышно кожей; его дыхание — в двадцати сантиметрах, может в пятнадцати; пахнет шерстью, холодной улицей, бокалами вина. Ресницы под его пальцами. Время — тянется, как резина. Я успеваю в этой темноте вспомнить все, что должна: досье, хронологию, подпись Элеоноры под первым листом продажи, маму в туалете аэропорта, «будь осторожна», план, план, план. И поверх всего этого — одним слоем, тонким и упрямым, — его ладонь на моей руке и его «подходит тебе».

Физика ресниц не требует такой близости.

Я открываю глаза — он ближе, чем нужно, и не отодвигается. Свет фонаря лежит на его лице сбоку, и морщины у глаз не скрывает ни темнота, ни усталость. Его взгляд идет по моему лицу — медленно, как читают страницу во второй раз, чтобы запомнить.

— Алессия, — говорит он тихо.

— Что?

— Ничего. — Он почти улыбается. — Просто хотел произнести еще раз.

Воздух между нами становится плотным — до размера ладони, до размера вдоха. Я чувствую тепло его дыхания на виске, и пульс у меня под челюстью, наверное, виден — я чувствую, как он бьет, слишком часто и слишком ровно. Он поднимает руку — я не знаю, зачем: за прядью, которую тронул ветер, или за тем, чего трогать нельзя, — костяшки его пальцев проходят по линии челюсти, легко, как касаются клавиш, не нажимая.

И он отступает. Первым. Ровно на шаг — тот самый, который отделяет вечер от того, что было бы уже необратимо.

— Завтра пришлю документы, — говорит он, и голос у него выровнен с усилием, я слышу это усилие, и оно дороже любого признания. — Настоящие. По делу.

— По делу, — соглашаюсь я.

Мы едем назад молча. По радио играет что-то медленное, с контрабасом; дворники один раз проходят по стеклу и замирают. Молчание — не пауза, которую нужно заполнять, а комната, в которой можно побыть. Я смотрю на его профиль, на линию челюсти, на руки на руле, и понимаю, что запоминаю не как некий следопыт. Следопыт фиксирует. Я — запоминаю.

У отеля он выходит, открывает мне дверь под дождем — снова та быстрая привычка решать мелкое сразу — и мы стоим под козырьком, где заканчивается его территория и начинается моя.

— Спасибо за вечер, — говорю я.

— Спасибо Сальваторе. Он шестнадцать лет репетировал этот вечер. — Он улыбается — и в улыбке на дне лежит что-то, похожее на усталость, только теплую. — Спокойной ночи, Алессия.

Я прохожу к стеклянным дверям. У порога оборачиваюсь — через плечо, без причины, которую готова была бы назвать. Его машина еще стоит. Фары чертят по мокрому асфальту два длинных желтых клина, и в этом свете он еще секунду смотрит в мою сторону — потом машина трогается.

18
{"b":"982672","o":1}