Я ещё раз просмотрел страницы, которые отметил в конторе. Чужие ружья, чужие затворы, чужие споры. Одни предлагали одно, другие отвечали через следующий выпуск. У кого-то оружие проходило испытания, у кого-то те же детали ломались. Из Петербурга писали в Тулу, из Тулы отвечали в Петербург, потом к спору присоединялся кто-нибудь ещё. У всех этих людей было главное, чего не было у меня, — адрес.

Я закрыл книгу и достал чистый лист. Карандаш давно затупился. Я взял нож, аккуратно снял дерево, вывел грифель и попробовал его на краю бумаги. Линия вышла тонкой. Положил лист перед собой. Если решение уже обсуждали три года и до сих пор не выбрали, значит, можно было предложить другое — так, как делали люди из книги: описать, показать устройство, объяснить, что именно оно исправляет.

Я поставил карандаш.

«Господину…»

И остановился, не понимая, кому писать. Может, в комиссию? Я представил лист на столе у человека, который разбирает бумаги перед приездом в Тулу. «Иван Курбатов, семнадцати лет, подручный у частного оружейника». Дальше можно было даже не читать. Подручные не предлагали комиссии новые системы ружей. Они подавали мастеру инструмент. Я зачеркнул начало.

Быть может, предложить Голутвину? Тут было проще. Он меня хотя бы знал. Только два дня назад велел по вечерам запирать кузнечный угол, не палить и не пробовать ничего без его распоряжения. Если принести ему бумагу о новом затворе, первым вопросом будет не как он устроен, а сколько это будет стоить. Вторым — зачем ему это сейчас. Ответа, который ему понравится, у меня не было.

Я снова поднёс карандаш. «В редакцию…» Эта строка прожила чуть дольше. Потом я вспомнил фамилии под статьями. Офицеры, инженеры, заводские люди. Те, кого можно было представить читателю одной строкой под заголовком и этим объяснить, почему их вообще следует слушать. У меня такой строки не было.

Можно было написать хорошо. Можно было нарисовать разрез лучше, чем в сборнике. Можно было даже сделать рабочую вещь. Но сначала кто-то должен был открыть письмо, а для этого фамилии Курбатов пока не хватало. Я стёр большим пальцем графит возле края листа. До следующей большой войны оставалось не так много времени, как хотелось бы.

Пелагея подбросила в печь щепу. Свет на стене дрогнул. Я сложил лист пополам, затем ещё раз. Подошёл к своему месту, поднял половицу и сунул бумагу вниз. Там уже лежали два куска ствола, а лист лёг рядом. Половицу я вернул на место.

Написать было некому. У меня имелось другое преимущество — знание срока. Игольчатую систему выберут скоро, но расплачиваться за её недостатки начнут не сразу. Сначала появятся заказы, затем тысячи изготовленных ружей, и лишь потом полевая служба покажет, во что обходятся сломанные иглы, нагар и прорывающиеся назад газы. Вот этим промежутком я и должен был воспользоваться. К тому времени, когда недостаток признают, следовало прийти не с предостережением, а с готовой заменой.

Я вернулся к столу и снова раскрыл выпуск. Теперь задача обрела границы: не переубедить комиссию сегодня, а подготовить работающую систему к тому дню, когда комиссия сама начнёт искать другой ответ.

Следующие семь дней прошли в обычной работе. Я проверял стволы и мерки, вёл журнал, разбирал возвраты. По вечерам кузнечный угол встречал меня висячим замком. Каждый потерянный вечер я заносил в отдельный столбец — не как жалобу, а как срок, который придётся наверстать.

На восьмой день Голутвин позвал меня к воротам. Приказчик как раз вынес из конторы деревянный ящик с образцами по одному из заводских подрядов.

— Понесёшь, — сказал Голутвин. — И при мне будешь: мне так спокойнее. Там не ставь где попало.

Я взял ящик обеими руками. Внутри лежали замки, две колодки и несколько деталей, завёрнутых в промасленную тряпицу. Весил он достаточно, чтобы через полверсты начали неметь пальцы, но менять руку было не на что: ручки находились по бокам. На заводе Голутвин сначала ушёл в контору, потом его повели дальше. Я шёл за ним с ящиком.

До стрельбища добрались мы уже после полудня. Оно находилось за заводскими постройками, ближе к окраине: земляной вал, несколько мишеней, навес и длинный стол. Возле него стояли офицеры, двое заводских, писарь с бумагами и ещё несколько человек, которых я не знал. Ковригин был среди них. На меня никто внимания не обратил.

Голутвин остановился у края навеса:

— Здесь стой.

Я встал с ящиком за спинами остальных.

На столе лежало ружьё. По виду — обычная переделка старого дульнозарядного. Ствол прежний, ложа тоже знакомая, но у казны появился затвор. Рядом стояла коробка с бумажными патронами. Я сразу вспомнил рисунок из сборника.

Стрелок взял патрон, открыл затвор и отправил его в патронник. Бумажная трубка исчезла внутри целиком. Затвор закрылся. При взводе длинная игла отходила назад вместе с ударником. Первый выстрел прошёл чисто.

Офицер возле стола посмотрел на мишень:

— Хорошо.

Писарь сделал отметку.

Второй прошёл так же. На третьем я перестал смотреть на мишень. После выстрела возле затвора появилось совсем немного копоти. Стрелок моргнул, провёл рукавом возле щеки и снова зарядил. При следующей попытке он отвёл лицо чуть дальше от казны. Никто ничего не сказал, а я смотрел уже только туда.

После следующего выстрела на металле за патронником остался тёмный след. Газ шёл назад. Немного, иначе испытание остановили бы сразу, но достаточно, чтобы человек у ружья начал щуриться раньше, чем нажимал на спуск.

Стрелок открыл затвор, и патрон вышел не весь. Он даже не удивился. Поставил ружьё прикладом на землю, взял со стола тонкий прут и протолкнул что-то из канала. На землю упал тёмный клочок бумаги. Один из заводских отодвинул его сапогом. Значит, случалось это не впервые. Если бы остаток бумаги был неожиданностью, его стали бы рассматривать. Здесь для него уже лежал прут.

После ещё нескольких выстрелов ружьё передали другому человеку. Тот первым делом вынул иглу, протёр её ветошью, провёл пальцами по концу и вернул на место.

Я немного сдвинул ящик, чтобы лучше видеть руки стрелка. На чертеже длинная игла казалась всего лишь одной из деталей затвора. Здесь при каждом выстреле она пробивала бумажный патрон, проходила через пороховой заряд и доставала до капсюля. Затем возвращалась назад — раскалённая, покрытая нагаром и остатками сгоревшей бумаги.

Первые десять с лишним выстрелов выглядели достаточно убедительно, если смотреть на мишень. Ружьё заряжалось быстрее старого, стрелок не тянулся за отдельным капсюлем, не возился с шомполом. Офицеры несколько раз переговаривались между собой. Один даже взял патрон и разломил его пальцами, рассматривая устройство. Потом ружьё щёлкнуло и не выстрелило.

Никто не полез сразу к затвору. Выждали положенное время. Только после этого стрелок опустил ружьё, открыл и вынул патрон.

Ковригин подошёл ближе:

— Капсюль?

Стрелок посмотрел:

— Цел.

Патрон положили на стол. Иглу вынули следом. Её конец отличался от изначального вида: ещё не сломан, но притупился и немного подгорел. Человек возле ящика с принадлежностями открыл крышку и достал другую иглу. Старую положили рядом, а новую вставили в затвор. Вот это оказалось полезнее всего, что я успел прочитать в книге. Бумажный патрон казну не запирал: газы удерживали затвор и смазка, но часть всё равно прорывалась назад. А тонкая игла при каждом выстреле уходила прямо в огонь. Проблема была не в металле — в самой системе.

В прежней жизни это называлось эксплуатационной надёжностью. Стенд проверял ружьё за день, служба — месяцами. Газы, нагар и остатки бумаги добьют механизм не сразу. Как раз достаточно поздно, чтобы систему успели принять.

Рядом со мной появился Захар Кузьмич: он приехал раньше нас, со стволами на заводскую пробу. До этого я видел его у дальнего края навеса и решил, что он так и останется там.

— Где подвело? — спросил он тихо.

Я ответил, не отводя глаз от стола:

— Игла. Подгорела и села.