Сам Голутвин был купцом. Фамилия Курбатов для него означала возможный убыток. Но сорванный срок тоже был убытком. Он позовёт, когда второй станет больше первого. Если станет.

До Плевны оставалось одиннадцать лет. Там счёт пойдёт уже не на две дюжины ружей и не на убыток одного купца. Одно хорошее ружьё можно было собрать руками мастера. Тульчане как раз такие мастера. Но армии требовалось другое: чтобы каждое следующее ружьё не приходилось заново сводить и пригонять по месту. И начиналось это с той самой общей меры, которой сейчас не хватало Голутвину.

Я ещё раз проверил расчёт с самого начала. Можно было ошибиться в сроке. Можно было переоценить упрямство двух мастерских. Можно было ошибиться в Голутвине и в том, сколько вообще стоит моя работа. Даже в собственной ценности. Но жалованье решало только долг и хлеб. Оно не меняло клеймо отца. И в октябре перед обществом стоял бы всё тот же Курбатов — только однажды уже согласившийся называться иначе. Здесь у меня не было ошибки.

Я оттолкнулся от перил и пошёл домой. Утром нужно было снова вставать к кузне. Вторая заготовка ещё не была доведена до конца.

На восьмой день я вернулся от Акима засветло. Руки после кузни были чёрными до запястий. Угольная пыль въелась в складки кожи, под ногтями набилась окалина. Умываться у кузнеца я не стал. Хотел дойти до дома, поесть и вернуться: одна из заготовок всё ещё требовала работы. Обе лежали за пазухой рядом со скобами. Железо неприятно давило на рёбра при каждом шаге.

До двора оставалось несколько десятков саженей, когда сзади застучали копыта. Я посторонился. Телега обогнала меня и остановилась возле колодца. Лошадь я узнал раньше человека: крупная гнедая кобыла с узкой белой полосой на морде и надорванным левым ухом. В день моего прихода к Голутвину она стояла у телеги, с которой сгружали вернувшиеся из Москвы ящики. телеги спрыгнул приказчик с карандашом за ухом — тот самый, который стоял у ворот и улыбался, когда я просил десять минут. Сегодня он не улыбался.

У колодца были три женщины. Одна держала коромысло, две другие поставили вёдра на землю.

— Курбатовы где живут? — спросил приказчик.

Все трое почти одновременно посмотрели в мою сторону, но никто ничего не сказал. Приказчик проследил за их взглядами и узнал меня.

— А. Вот и сам нашёлся.

Я подошёл ближе к телеге.

— Хозяин велел звать тебя, — сказал приказчик.

— Кого именно велел позвать? — спросил я.

Он на секунду нахмурился, будто вопрос показался ему лишним.

— Тебя. Курбатова.

Фамилия прозвучала вслух у того самого колодца, где ещё недавно от ведра Пелагеи отодвигали своё.

Я посмотрел на приказчика.

— А в книгу хозяин как меня запишет? — спросил я.

Тот пожал плечами.

— Про фамилию Голутвин ничего не сказал. Сказал: Курбатова звать.

Этого пока хватало. Приказчик оглянулся на женщин возле колодца, затем подошёл ко мне на пару шагов и заговорил тише:

— Из Москвы вторую половину назад везут. Ту, что до тебя ещё отправили. Никанор со ствольщиками третий день не разговаривает. Хозяин спрашивает: к Петрову дню успеешь?

Вот, значит, что имел в виду Голутвин, когда говорил: «Мне из Москвы второй раз товар назад не нужен». Про вторую половину заказа он тогда промолчал.

— Когда будет здесь? — спросил я.

— Что будет? — приказчик слегка завис.

— Вторая половина заказа, — пояснил я

— Дня через два. Может, через три.

Я прикинул. Две партии вместо одной. Первую уже пытались исправлять напильником, вторую ещё предстояло посмотреть. До Петрова дня оставалось не так много времени, а исправленные ружья нужно было не просто сложить в ящики — их ещё требовалось доставить обратно. При этом колодки лежали в одном цехе, стволы делали в другом, а мастера третий день не разговаривали друг с другом.

Рук у Голутвина хватало. Не хватало другого. Одной меры, которой поверят обе стороны.

Я сунул руку за пазуху и достал заготовки. Все эти ночи у горна теперь наконец оправдывались. Если бы я пришёл к Голутвину сегодня с пустыми руками, сначала пришлось бы искать металл, ковать, выводить форму. Потом добираться до льежского ружья и только там снимать окончательный размер. Эти два куска железа давали мне несколько дней — как раз их у Голутвина уже не было. Приказчик посмотрел на них:

— Это что?

— Мера, — ответил я. — Недоделанная, но верная.

Он протянул руку, а я убрал заготовки обратно за пазуху:

— Смотреть там будете.

Приказчик хмыкнул, но спорить не стал. За моей спиной скрипнула дверь, и на пороге стояла Пелагея. Видимо, телегу Голутвина она тоже узнала. На приказчика почти не смотрела.

— Под своей фамилией? — лишь спросила Пелагея.

— Звали Курбатова, — ответил я.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

Приказчик перевёл взгляд с неё на меня.

— Так что хозяину сказать?

— Скажите хозяину: у него есть два цеха и хорошие мастера, но нет одной меры, которой поверят все, — ответил я. — Я дам ему такую меру, и ружья уйдут в срок.

Утром я снова стоял в конторе Голутвина. С прошлого посещения здесь почти ничего не изменилось. На столе лежала та же конторская книга, рядом — золотые часы. Льежское ружьё по-прежнему висело на стене за спиной хозяина.

В прошлый раз оно осталось лежать поперёк чистой строки. Теперь Голутвин макнул его в чернильницу и принялся писать.

— Курбатов, — сказал он, не поднимая головы. — Так и пишу.

— Так и пишите, ваше степенство, — ответил я.

Перо заскрипело по бумаге. Я стоял с другой стороны стола и смотрел, как появляется фамилия. В книге Сушкова я её уже видел. Там рядом с ней стояли годы, недоимка и то немногое, что Пелагея успела внести. Здесь графа была другой. То же слово, та же бумага, такие же чернила. Только теперь Курбатов числился работником.

Голутвин дописал строку, но перо не отложил.

— И тут же припишу, — сказал он, не отрываясь от книги. — Обе московские партии на Курбатове. Чтобы после не искали, с кого спрашивать.

— Пишите, — не спорил я.

Перо снова заскрипело.

— Ты не спеши радоваться. Спрашивать будут с тебя.

— Я и не радуюсь, ваше степенство, — серьезно ответил я.

На душе было спокойно. Теперь на сборах я смогу доказать, что в мастерской работает Курбатов, а не какой-то Тимофеев. Но радоваться действительно было рано. Два года фамилия Курбатовых стояла в книгах рядом с долгом и старой заводской историей, которую я пока знал только с чужих слов. Теперь к ней добавлялось моё собственное дело.

Я неделю бил кувалдой, чтобы не отказаться от этой фамилии. С сегодняшнего утра её можно было испортить уже самому.

Если московские ружья не уйдут вовремя, никто не станет вспоминать, что Никанор два месяца спорил со ствольщиками, а первую половину партии отправили ещё до моего появления. В книге останется простая запись: обе партии поручены Курбатову. И срок он сорвал тоже сам. По крайней мере, теперь спрашивать будут за мою работу.

Голутвин закончил писать и промокнул строку.

— Теперь о деле. Жалованье — помесячно. Сколько, я тебе сказал. Верстак получишь у окна, там сейчас пусто. Железо для мерок и переделки бери со двора, но приказчику показывай, что унёс. Чтобы потом не оказалось, что ты мне полсклада в калибры извёл.

— Хорошо, — покладисто ответил я.

Я получил всё, за чем пришёл неделю назад: работу, место, металл и свою фамилию в книге. Нужда не заставила меня вернуться под чужим именем — убыток заставил Голутвина прислать за Курбатовым. Ружья ещё предстояло спасти, но первый расчёт сошёлся в мою пользу.

Купец перевернул страницу лежавшей рядом бумаги, посмотрел на какую-то запись.

— Теперь срок. К Петрову дню товар должен лежать в Москве, — сказал Голутвин. — Доставлять гужом неделю. Значит, за семь дней до праздника ружья должны покинуть двор. Не уйдут вовремя — убыток запишу на тебя.