Он закрыл журнал и впервые за весь разговор улыбнулся.

— Хорошо сработал, Курбатов, — сказал Голутвин. — Своё жалованье ты оправдал.

Хозяин вернул журнал приказчику.

— Субботнюю поверку внеси в наряд, — распорядился Голутвин. — Поверка остаётся за Курбатовым. Журнал раз в месяц клади мне на стол.

— Запишу, ваше степенсво, — ответил приказчик.

Матвей повернулся к нему.

— В наряд? — переспросил Матвей. — Значит, за субботу платить будут?

— Раз в наряде — значит, будут, — пояснил приказчик, не поднимая головы от журнала.

Матвей посмотрел в сторону своего цеха, где на краю верстака лежала плита.

Голутвин кивнул мне и ушёл в контору. Люди тоже начали расходиться по своим местам. Возле моего верстака задержался Захар Кузьмич. Он взял одну из оставленных утром мерок, осмотрел её и положил обратно.

— Мерщик, — окликнул меня Захар Кузьмич. — Мою в субботу первой проверь.

— Проверю, — ответил я.

Главное оказалось в строке, которую записал приказчик. Суббота стала работой, за которую платят. Значит, поверку будут делать и тогда, когда мне надоест, и тогда, когда меня тут не будет.

Новая мера висела на прежнем гвозде. Но теперь мастера не просто знали, что её нельзя трогать: проверка рабочих мерок стала обязательной и оплачиваемой частью работы.

Было и второе, чего в июне не было. Тогда мы четыре дня подбирали короткое к короткому и пригоняли по месту — быстрее прежнего, но подбирали. Сегодня четыре ствола сели в четыре колодки, и ни одной пары никто не подбирал. В прежней жизни это называлось всё той же взаимозаменяемостью. Пока это был один стык, четыре ствола и четыре колодки, и повторилось всё это при людях и чужими руками.

Своего ружья я за полтора месяца не сделал ни одного, и Голутвин всё это время платил мне помесячно и злился. С сегодняшнего дня ему выгодно платить мне не за ружьё, а за порядок, от которого быстрее выходят все следующие.

Главное я сделал: поверку вписали в наряд, и теперь она шла бы без меня. Оставалась одна вещь, о которой я никому не говорил. Для проверки своей плиты мне пришлось бы забирать обе рабочие из цехов. Пока я сверял бы все три, мастера оставались бы без них. Значит, со временем понадобился бы запас.

К вечеру двор опустел. После дневной пробы работать закончили позже обычного, но теперь мастерская стояла пустая. В колодочном цехе уже погасили лампы. У ствольного горна ещё тлели угли, и от них по кирпичу шёл слабый красный свет. Я задержался у своего верстака. Убрал мерки в ящик, протёр плиту и накрыл её ветошью. Две рабочие оставались в цехах. Завтра ими снова будут пользоваться, а в следующую субботу опять положат всё измерительное на мою. Проверять предстояло и сами плиты — оставалось выбрать время, когда это меньше всего помешает работе.

Я уже собирался уходить, когда со стороны ствольного горна послышались шаги. Захар Кузьмич шёл медленно, прижимая к груди свёрток из грубого холста. По тому, как он держал его обеими руками, было понятно, что вещь тяжёлая.

Он остановился возле моего верстака.

— Освободи, — сказал Захар Кузьмич.

Я сдвинул ящик с инструментом. Ствольщик положил свёрток на дерево. Верстак глухо отозвался под весом. Старик развязал бечёвку и сам развернул холст. Внутри лежала чугунная плита. Меньше моих, но толще. Поверхность потемнела от времени и работы, края были сбиты, один угол сколот. По бокам проступала старая ржавчина, которую когда-то снимали маслом и ветошью, а на торце виднелось клеймо. Я наклонился ближе. Тот же знак Захар поставил на общей мере, когда Никанор сделал рядом свою зарубку.

Я взял плиту обеими руками и поднёс к окну. Она была старой. Не просто пролежавшей много лет, а работавшей. Поверхность не блестела и не была заполирована случайным трением. На ней оставались мелкие следы шабера, разбросанные без длинных борозд. Края не были завалены. Такую вещь не делали на один заказ. Я провёл ладонью по плоскости. Кто-то когда-то долго выводил её, потом следил за ней и явно не бросал где попало. Даже нижняя сторона была очищена лучше, чем у моих плит после трёх недель работы.

Я осторожно поставил старую плиту на верстак:

— Твоя?

— Отцова была, — ответил Захар Кузьмич.

Я ещё раз посмотрел на клеймо. Захар Кузьмич положил рядом мою поверочную плиту, сняв с неё ветошь. Несколько секунд смотрел то на одну, то на другую.

— А сами плиты как проверять будешь? — спросил Захар Кузьмич.

— Снова все три соберу и сверю между собой, — ответил я. — Придётся обе рабочие из цехов забрать.

Захар Кузьмич коснулся принесённой плиты.

— Эта на подмену сгодится? — спросил Захар Кузьмич.

— Проверю, если надо — подправлю, — ответил я. — Тогда сгодится.

— Для того и принёс, — сказал Захар Кузьмич и коснулся пальцами принесённого чугуна.

Я ничего не ответил. За стеной мастерской ещё потрескивали угли. В пустом дворе звук был слышен особенно хорошо.

Захар Кузьмич провёл ладонью по старой плите.

— Сорок лет тут работаю, — сказал Захар Кузьмич. — Чтоб чужой ствол в чужую колодку без напильника сел — не видел.

— Сядет и в другой раз, — ответил я.

Он посмотрел на меня.

— Вот и проверим, — усмехнулся Захар Кузьмич.

Старик положил ладонь на отцовскую плиту и подвинул её через верстак ко мне.

— Скреби, мерщик, — сказал ствольщик.

Я взял плиту обеими руками. Чугун тянул руки вниз, но к своему верстаку я шёл, не скрывая улыбки.

Начало было положено. Сегодня чужой ствол впервые сел в чужую колодку без напильника. Пока — в одной тульской мастерской. Но я знал, как добиться того же на оружейном заводе.

И собирался вооружить так всю русскую армию.

Субботнее утро начиналось теперь одинаково. К моему приходу в проходе уже стояла рабочая плита. Рядом приказчик раскрыл журнал и приготовил карандаш. Первые мерки лежали на краю верстака. Матвей таскал остальные из обоих цехов охапкой, стараясь унести за один раз больше, чем помещалось в руках.

Я разложил принесённое по порядку.

— Мерщик, мою первой, — напомнил Захар Кузьмич, обернувшись от горна.

— Помню, — ответил я.

Я взял его мерку и положил перед остальными.

Дальше всё шло уже без объяснений. На плиту, потом к общей мере, результат — в журнал. Приказчик записывал коротко. Если всё сходилось, железка возвращалась владельцу. Если нет — оставалась у меня до конца проверки. Никто больше не собирался вокруг, и это тоже было правильно.

У стены на козлах лежали стволы следующей дюжины. Их уже начали готовить к сборке. Часть была очищена, часть ещё ждала своей очереди. Пока они меня не касались.

На моём верстаке под ветошью лежала плита Захара Кузьмича. По вечерам я продолжал её потихоньку скрести. Она была меньше моей, зато толще и сделана лучше. На старой поверхности оставались следы чужой руки, и убирать их только ради того, чтобы получить собственные, я не собирался. Снимал ровно столько, сколько требовала поверка.

Захар Кузьмич приходил почти каждый вечер. Подходил, откидывал край ветоши, смотрел на пятна краски. Иногда проводил пальцем по поверхности. Потом уходил. Советов не давал, а я не спрашивал.

Второй расчёт я уже получил. Часть сразу отложил Сушкову. До октября оставался примерно месяц. По календарю — достаточно. По книге старосты — заметно меньше, чем хотелось бы.

Матвей свалил рядом ещё две мерки и вытер ладони о фартук,

— Эти от ложевщиков. Говорят, раз уж всё равно ходишь — и наши погляди.

— Клади в очередь.

Он положил, но уходить не стал. Постоял, поглядел, как я развожу краску, потом обернулся на стволы у стены.

— Мерки мы в субботу проверяем, — сказал Матвей. — А сами стволы когда будем?

— Стволы на плиту не кладут.

— Это почему? — Матвей взял ближайшую мерку и повертел её. — Железо и железо.

Я посмотрел на ближайший ствол. Наружный размер у него можно было снять. Казённый срез проверить. Посадку в колодку — тоже. Всё, что соприкасалось с другой деталью, уже имело свою меру. Но сам ствол был длиннее любого такого стыка.