О холодной воде, порядке нагрева и границе отжига я умолчал. Определить ошибку означало доказать, что я понимаю причину. Рассказать способ её устранения – уже отдать технологию. Скрывать её навсегда я не собирался: без арсенальных мастеров нужного количества гильз всё равно не изготовить. Но передавать порядок следовало при комиссии, под запись и вместе с пробой. Тогда он станет частью моей системы, а не чужой догадкой, случайно высказанной наутро.

Офицер снова провёл пальцем по указанному месту:

– Выходит, наши мастера испортили гильзы?

– Они сделали то, что могли понять по образцу, – ответил я. – Ошибка началась раньше. Я отправил готовые гильзы и размеры, но не приложил порядок переходов и отжига.

Артиллерист поднял на меня глаза.

– Значит, считаете это своим упущением?

– Я прислал гильзы для испытания ружья, – напомнил я. – Заказывать по ним новые без описания работы я никому не поручал. Но раз уж они понадобились, я покажу вашим мастерам, как мы их изготавливали. Тогда и проверим, в этом ли причина задержек.

Аверкиев перевёл взгляд с меня на артиллериста, но промолчал. Тот же больше не пытался возложить вину на меня. Он ещё раз посмотрел на гильзу:

– Следовательно, причина только в гильзах?

– Пока это главная причина, но не окончательный вывод, – ответил я. – Тридцать девять тульских гильз вышли исправно, а три арсенальские застряли подряд. На этой виден мягкий пояс у донца. Всё сходится, но окончательно я скажу после осмотра патронника, затвора и нестреляных гильз из той же партии.

– Быстро устранить сможете? – спросил артиллерист.

– Если матрицы и латунь годны – за утро, – ответил я. – Но нынешнюю партию пока отложите целиком. Не смешивать с остальными, не править и не пускать в стрельбу.

Офицер завернул гильзу обратно в ткань.

Аверкиев тем временем перечитал письмо председателя комиссии и задержался на последних строках:

– Здесь предписано доставить мастера Курбатова к комиссии для участия в испытаниях, – сообщил он, обращаясь к дежурному. – Под надзором, до окончания работ. Прежнее предписание не отменено.

– Так точно, ваше благородие, – подтвердил дежурный.

Штабс‑ротмистр сложил бумагу и убрал её в папку:

– Утром доставлю Курбатова на Волково поле под конвоем, – распорядился Аверкиев. – Предписание это позволяет.

– Я распоряжусь всё подготовить, – сказал артиллерист. – Председатель наверняка захочет сразу продолжить стрельбу.

– Сразу продолжать нельзя, ваше благородие, – возразил я. – Сначала подтвердим причину и изготовим хотя бы три пробные гильзы. Одну ошибку исправить быстрее, чем потом разбирать две сразу.

– Что приготовить к вашему приезду? – спросил артиллерист.

– Две нестреляные гильзы из новой партии, одну исправную тульскую и все три выбитые, – перечислил я. – Матрицы, кольцо, весы, небольшой горн и сосуд с холодной водой. Патронник до моего приезда не чистить и не полировать.

– Мастера будут на месте, – пообещал артиллерист. – Вы объясните им новый порядок?

– Объясню и проведу первую гильзу вместе с ними, – кивнул я. – Только пусть рядом будет писарь от комиссии.

– Писарь зачем? – удивился артиллерист.

– Чтобы записал каждый переход, – пояснил я. – Завтра нужно исправить не три гильзы, а способ их изготовления. Иначе без меня здесь снова получат то же самое.

Артиллерист кивнул.

– Будут вам и мастера, и писарь. С утра всё приготовим.

Я посмотрел на тульскую гильзу. Завтра у меня появится возможность устранить задержку и показать столичной комиссии, на что способно моё ружьё. А если испытания пройдут успешно, у армии будет не только новый затвор, но и надёжный патрон к нему.

На Волково поле мы приехали ещё затемно. В санях, помимо меня, сидели Аверкиев и один из жандармов, сопровождавших меня из Тулы. Мороз за ночь заметно усилился, и, когда сани остановились, я первым делом поднял воротник, после чего выбрался наружу.

Стрельбище оказалось довольно большим. Вдоль земляного вала стояли щиты, часть которых была присыпана снегом, а немного в стороне тянулся длинный деревянный сарай. Из трубы поднимался дым, значит, печь внутри уже растопили. Рядом обнаружилась небольшая кузня, откуда доносился стук железа.

Аверкиев переговорил с часовым, после чего нас пропустили внутрь сарая. Здесь оказалось значительно теплее. На длинном столе лежало укрытое чехлом ружьё, рядом стояли несколько ящиков и находились разложенные на тряпице стреляные гильзы. Я сразу заметил, что тульские образцы сложены отдельно, а ящик с новой арсенальской партией отставлен в сторону. Значит, мою просьбу выполнили.

Возле стола стоял незнакомый мне полковник – на погонах два просвета, ни одной звёздочки. Знакомый артиллерист подошёл к нему первым.

– Мастер Иван Тимофеевич Курбатов доставлен, господин председатель, – доложил артиллерист.

Значит, именно ради этого человека меня ночью подняли и привезли на Волково поле. Рядом с председателем находился писарь с раскрытым журналом. Чуть дальше ждал казённый стрелок, которого я уже видел на испытаниях в Туле. У противоположной стены стояли трое мастеров – судя по одежде, арсенальских.

Председатель кивнул:

– Курбатов, наконец‑то. Ваше ружьё вчера доставило нам немало хлопот. Говорят, вы уже успели определить причину?

– Предположительно, ваше высокоблагородие, – ответил я, подходя к столу. – Гильзу мне показали, но одного осмотра для окончательного вывода мало. Потому и попросил ничего не чистить до моего приезда.

– Что ж, теперь у вас есть возможность проверить своё предположение. – Полковник указал на ружьё. – Начинайте. Только прошу не затягивать, у комиссии и без того потерян целый день испытаний вашей системы.

Один из арсенальских мастеров – крепкий мужчина с седыми усами – оглядел меня и повернулся к артиллеристу.

– Это и есть мастер? – спросил седоусый. – Тульский подручный? Мы, ваше благородие, всё по образцу делали. До волоса промерили, каждую гильзу через кольцо пропустили. У нас на арсенале с такими вещами не шутят.

– Размер вы выдержали, это верно, уважаемый, – я без церемоний снял с ружья чехол: разрешение приступать уже получил. – Поэтому гильзы и прошли через кольцо. Проверять второй раз то, что уже проверено, я не стану.

Насмешки в его словах я оставил без ответа. Если он ошибся, это покажет металл. Если ошибся я, звание мастера меня не спасёт.

Я открыл затвор и вынул его из коробки. Патронник оставили таким, каким он был после вчерашней стрельбы, – с нагаром и следами латуни у казённого среза. Значит, причину ещё не успели стереть сукном и полировкой.

Чистой ветошью я осторожно провёл по каналу. На ткани остался нагар, но ни стальной стружки, ни частиц сорванного металла не оказалось. Задиров – глубоких царапин – внутри тоже не было. Затем осмотрел зацеп извлекателя и поверхности запирания. Следы работы лежали там, где им полагалось; смятия и перекоса я не нашёл.

Тульскую стреляную гильзу я взял со стола, вставил в патронник и закрыл затвор. Затем открыл – извлекатель без усилия вытянул её наружу. Повторил проверку. Снова свободно.

– При наружном осмотре повреждений затвора не обнаружено, ваше высокоблагородие, – сообщил я председателю. – Патронник без задиров, извлекатель исправен, тульскую стреляную гильзу выводит. Но прошу записать именно так: «повреждений не обнаружено», а не «затвор признан исправным». Окончательно это подтвердит только выстрел.

Председатель посмотрел на писаря:

– Запишите дословно.

Писарь занёс результат в журнал.

– Теперь объясните, почему одинаковые с виду гильзы ведут себя по‑разному, – потребовал председатель.

– Сначала это докажем, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Объяснение без пробы останется только моим словом.

Я повернулся к арсенальским мастерам.