— Сколько?

Приказчик сверился с кучками:

— До девяти тысяч две сотни осталось.

Голутвин перевёл взгляд на замок:

— Не сломалась?

— Пока нет, — ответил я.

Он не ушёл, встал сбоку от стола, заложил руки за спину и остался ждать. Девять тысяч прошли. На десятой Голутвин перекрестился один раз и больше не двигался с места. Рычаг продолжал ходить вверх и вниз.

К последней сотне работа во дворе почти сама собой замедлилась. Никто её не останавливал, но люди тянулись ближе. Кто-то оставил молоток на краю верстака, кто-то подошёл с деталью в руках. Даже приказчик перестал писать что-либо, кроме счёта.

За рычаг снова встал Матвей. Первые девяносто взводов последней сотни приказчик считал вполголоса, не отрывая глаз от костяшек. Когда на стол легла девятая, он поднял голову.

— Девять тысяч девятьсот девяносто, — объявил приказчик. — Осталось десять.

Матвей качнул рычаг.

— Девяносто один, — сказал приказчик.

— Девяносто два, — подхватил Сенька.

— Девяносто три, — произнёс ложевщик.

Теперь считали уже всем двором.

— Девяносто четыре! — крикнул один из колодочников.

— Девяносто пять! — отозвался ствольщик.

— Девяносто шесть!

На следующем движении кто-то поторопился:

— Девяносто восемь!

— Девяносто семь, — твёрдо поправил приказчик, не сводя глаз с рычага. — Не сбивайте. Осталось три.

Люди притихли.

Матвей снова качнул рычаг.

— Девяносто восемь, — сказал приказчик.

Ещё одно движение.

— Девяносто девять.

Во дворе стало совсем тихо. Матвей перевёл дыхание, крепче взялся за рукоять и медленно опустил её в последний раз.

Замок отчётливо щёлкнул.

Приказчик передвинул последнюю костяшку.

— Сто, — сказал он. — Десять тысяч.

Первым тишину разорвал Сенька:

— Выдержала! Десять тысяч!

Следом заговорили остальные. Сенька свистнул. Кто-то засмеялся. Ложевщик хлопнул Матвея по плечу, а я снял замок с доски.

— Рано.

Голоса стихли не сразу.

— Что ещё? — спросил Матвей.

Я взвёл курок рукой. Усилие осталось, но руки для проверки было мало.

— Пружина могла не лопнуть и всё равно сесть, — я положил замок на доску. — Если курок уже не разбивает капсюль, все десять тысяч ничего не стоят. Надо стрелять.

Голутвин первым посмотрел в сторону оружейной стойки.

— Ружьё давайте.

Принесли первое, которое оказалось ближе. Замок встал на место без подгонки. Винты затянули, курок проверили один раз. Захар Кузьмич взял ружьё. Вышел за ворота и зарядил не спеша, как заряжают своё. Поднял ствол. Выстрел ударил коротко и сухо.

Когда мы вернулись во двор, приказчик уже подписывал строку в журнале.

— Что писать? — спросил приказчик.

— Проба замочной пружины, — ответил я. — Десять тысяч взводов, после них выстрел. И фамилию поставь.

За спиной снова заговорили.

— Мы их сколько месяцев меняли? — Матвей всё ещё держал рычаг.

— Всю жизнь меняли, — отозвался старший ствольщик.

— Вот именно. Пилили, калили, ставили другую. А надо было один раз посмотреть, отчего они в одном месте лопаются.

Ложевщик хмыкнул:

— Я-то думал, он только мерить умеет. А он, вишь ты, и по железу.

— Не в этом дело, — ответил Захар Кузьмич. — Раньше хорошая пружина какая была? Мастер сказал: хорошая. И всё. А теперь десять тысяч у всех на глазах прошла!

Я между тем разобрал ружьё и снял замок. Протёр доску качалки, убрал рычаг и сложил инструмент в ящик.

Никанор Лукич подошёл, когда замок уже лежал на столе. Взял его в руку, взвёл и спустил, затем повторил. Он делал это без счёта, просто слушая работу механизма и чувствуя усилие пальцами. После примерно десятого движения положил замок обратно и ушёл к своим колодкам.

Голутвин тем временем уже считал другое.

— Тринадцать переделок за месяц, — сказал он, загибая пальцы. — Пусть хотя бы половина уйдёт — железо и уголь отобьются. Со следующей партии делай всё так.

— Сначала каждая должна пройти пробу, — заметил я. — Иначе это опять слово мастера, а не число.

— Значит, будет проходить, — Голутвин уже считал дальше. — Мне без разницы, сколько раз её качать. Мне нужно, чтобы обратно не несли.

Он посмотрел на качалку:

— Только мальчишку на каждую не нанимай. Разоришь.

Сенька, услышав своё, возмутился откуда-то из толпы, заслужив пару смешков:

— Я дёшево беру!

Захар Кузьмич провёл ногтем вдоль гладкой поверхности и задержал палец на скруглённом переходе.

— Теперь эту пружину я из сотни узнаю, — сказал он. — Риски вдоль идут, пятка выведена плавно. У нас так больше никто не делает.

Он вернул мне замок и пошёл к своему верстаку.

Я ещё раз посмотрел на пружину. Захар Кузьмич хотел похвалить мою работу, а сам того не ведая указал на опасность. К Покрову Мокей ждал пять исправных замков без клейма. Только теперь отсутствие клейма ничего не скрывало: по характерной обработке знающий мастер узнал бы нашу работу.

Я устранил изъян, но оставил след. И Захар Кузьмич мог оказаться не единственным, кто его заметит.

Утром Голутвин позвал меня в контору. Приказчик уже сидел сбоку с раскрытой книгой. На столе лежали деньги и отдельный лист с расчётом за месяц. Голутвин подвинул его к себе.

— Значит так, Курбатов, — сказал Голутвин, сверяясь с расчётом. — За месяц восемь рублей. Две обычные субботы — ещё сорок копеек. За поверку и пробу считаю вдвое: по сорок за каждую. Всего семь рублей двадцать копеек.

Голутвин передвинул несколько монет и посмотрел на меня.

— Не за усердие добавляю, — продолжил Голутвин. — Усердия в книгу не положишь. Из первой дюжины девять ружей возвращали к верстаку, из второй — два. Пружина твоя десять тысяч раз отработала. Вот за это я и плачу. Если так пойдёт дальше, поверка и проба останутся в наряде.

Приказчик записал строку, посыпал чернила песком и повернул книгу ко мне. Я посмотрел запись: жалованье, приписка за субботы. Недельный аванс удержали ещё при прошлом расчёте. Итого — семь рублей двадцать копеек.

— Всё верно? — Голутвин улыбнулся.

— По сумме верно, — ответил я. — Только укажите, что приписка за поверку и испытания. Через месяц должно быть видно не только сколько заплатили, но и за что.

Голутвин на мгновение задержал на мне взгляд, затем повернулся к приказчику.

— Слышал? Так и пиши, — распорядился Голутвин. — Курбатов мне не две субботы продал. Он семь возвратов с дюжины убрал.

Приказчик дописал несколько слов. Голутвин отсчитал семь рублей двадцать копеек и положил передо мной.

Я забрал деньги. Впервые за вторую жизнь мне заплатили не просто за часы у верстака, а за работу, которую благодаря мне больше не приходилось делать дважды. Прогресс в оружейном деле уже начался, и я на его острие.

Деньги лежали у меня за пазухой. И на этот раз это не мелочь, что надо было тут же целиком отнести за муку, уголь или железо. Я заработал хорошую сумму достойным результатом. Правда, считать всю сумму своей было рано: сначала предстояло выполнить обещанное. Человек от Сушкова появился ещё до полудня. Я заметил его возле ворот. Тот не ходил по двору и никого не расспрашивал, только стоял в стороне, пока я не закончил с очередным стволом.

— От Тихона Ларионовича, — сказал он, когда я подошёл. — Про расчёт велено напомнить.

— Помню, — ответил я. — Книга с собой?

Он достал из-за пазухи сложенный листок и огрызок карандаша. Я отсчитал три рубля — ровно столько, сколько назначил ещё до расчёта. Долг следовало закрывать по сроку, но не ценой голодного дома. Из семи рублей двадцати копеек у меня оставалось четыре двадцать — на семью и необходимые расходы.

Человек Сушкова пересчитал монеты, разложил их на ладони по достоинству и развернул листок.

— Было восемь рублей пятьдесят восемь копеек, — сказал человек Сушкова. — Три рубля принимаю. Остаётся пять рублей пятьдесят восемь копеек.