— Понадобится отдельное место, — сказал я. — Не между замками и текущими заказами.

— Много места просишь? — Голутвин прищурился, прикидывая, где можно потесниться.

— Угол в мастерской, верстак и тиски, — перечислил я. — Закрытый ящик для образцовых мер и отдельный — для рабочих калибров. Рабочий калибр можно выдать мастеру. Образцовый должен оставаться у меня и служить только для поверки.

— Это всё копейки, — отмахнулся Голутвин. — Людей сколько?

— Сначала двое, — ответил я. — Один умеющий чисто работать напильником. Второй — такой, который не постесняется после себя взять меру и проверить.

Голутвин постучал пальцем по столу.

— Сниму двоих с работы — два заказа встанут, — сказал Голутвин. — Кто их доделывать будет?

— Первую неделю они закончат прежнюю работу вечерами, за отдельную плату, — предложил я. — После этого перейдут на затвор полностью. Если заставить их постоянно тянуть две работы, они начнут ошибаться на обеих.

— А сам делать не будешь что ли? — хмуро спросил Голутвин.

— Первый я уже сделал, — заметил я. — Если каждый следующий тоже пройдёт только через мои руки, у вас будет один мастер, а не производство. И сколько тогда ружей мы выпустим? Мне нужно добиться, чтобы мастера по этим размерам сделали затвор ничуть не хуже первого. Тогда и за большой заказ можно браться.

Голутвин посмотрел на лист уже иначе.

— Принимать кто будет? — спросил Голутвин.

— Я, — мой ответ был очевден.

— Каждый затвор?

— Каждый, — подтвердил я. — И первый, и пятидесятый. Почти годных затворов не бывает. Один пропущенный брак обойдётся дороже, чем проверка всей партии.

Голутвин поморщился и несколько секунд молча считал — судя по движению губ, уже не людей, а деньги.

— Хорошо, отдельный угол дам, — решил он. — Что ещё?

— Угол запирается, — ответил я. — Один ключ остаётся у меня, второй — у вас в конторе, под печатью. Если без меня откроют, все калибры придётся поверять заново.

— Двор всё-таки мой, — напомнил Голутвин.

— Поэтому второй ключ будет у вас, Афанасий Петрович, — ответил я. — Но поставить своё клеймо на затвор, к которому без меня имели доступ, я не смогу.

Голутвин подумал и кивнул:

— Разумно. Запишем в книгу. Что ещё?

— Клеймо, — сказал я.

Теперь он поднял глаза.

— Моё клеймо на оружии и без того будет, — заметил Голутвин.

— На оружии — клеймо вашей мастерской, — согласился я. — На затворе рядом с ним должно стоять моё «К».

— Для чего? — спросил Голутвин.

— Через год один затвор могут сделать у вас, второй — на заводе, третий — ещё где-нибудь, — объяснил я. — Я должен отличить тот, который прошёл мои размеры и приёмку, от того, который только похож на мой.

— Одного «К» для этого мало, — возразил Голутвин.

— Поэтому у каждого затвора будет свой номер, — ответил я. — В книге против номера запишем день, мастера и результат приёмки. Ваше клеймо покажет, где изготовлено. Моё — по какой системе и кем принято. Номер укажет на конкретную вещь.

— Значит, твоё клеймо будет рядом с моим? — Голутвин медленно кивнул, обдумывая услышанное. — А не взамен…

— Рядом, Афанасий Петрович, — я встретил его взгляд. — Если кто-нибудь скопирует затвор и тот разорвёт, нам будет чем доказать: его делали не ваши мастера и принимал не я. За чужой брак отвечать не придётся.

Голутвин откинулся на спинку стула.

— Складно звучит. Хорошо. Теперь о деньгах, — сказал он. — Сколько вы хотите, Иван Тимофеевич?

Ко мне он впервые обратился на «вы», но я сделал вид, что не заметил:

— Плату с каждого принятого затвора.

— За изготовление или за систему? — спросил Голутвин.

— За ответственность, — сказал я. — Затвор прошёл мои калибры, получил номер и клеймо — вы платите. Не прошёл — моего клейма на нём нет и платить мне не за что.

Голутвин усмехнулся. Именно так он сам разговаривал с поставщиками.

— Удобно устроились, — заметил Голутвин. — Сколько?

— Двадцать пять копеек с каждого принятого затвора, — сказал я.

— Пятнадцать, — сразу ответил Голутвин.

— Двадцать, — предложил я. — Калибры и приёмка входят в эту цену. За забракованный не получите затвора, а я — денег.

Афанасий Петрович несколько секунд считал, затем взял карандаш.

— Двадцать так двадцать, — согласился Голутвин.

Он записал сумму на полях. Двадцать копеек были меньше того, во что двору обходилась одна серьёзная переделка. Голутвин это понимал не хуже меня.

— А если заказ отдадут не моему двору? — спросил он.

— Тогда такие же условия придётся заключать с тем, кто станет изготовлять, — ответил я. — Система от перемены двора чужой не станет.

— А если через полгода завод заберёт её себе целиком?

— Пусть забирает, — сказал я. — Но вместе с чертежом ему придётся принять калибры, номера и порядок проверки. Без них получится не моя система, а ружьё, только похожее на неё.

Карандаш Голутвина замер над бумагой.

— А вы далеко смотрите, Иван Тимофеевич, — хмыкнул Голутвин с уважением.

— Дальше первого заказа, Афанасий Петрович, — улыбнулся я. — Иначе не стоило начинать.

Мне не нужна страница в сборнике. Мне нужно, чтобы к шестьдесят восьмому году эту систему уже выпускал завод.

До войны с турками оставалось десять лет. Для человека — долго. Для перевооружения армии — всего девять зим: испытания, утверждения, оснастка, первые партии, исправление ошибок, обучение солдат. К шестьдесят восьмому нужно было наладить выпуск, чтобы до войны успеть вооружить солдат и научить их обращаться с новым ружьём.

Голутвин перестал вертеть карандаш и задержал на мне взгляд.

— Значит, как только Петербург даст разрешение, начинаем второй образец и готовим угол под производство, — сказал Голутвин.

— В тот же день, — подтвердил я.

Афанасий Петрович поставил точку под последней строкой. На листе остались отдельный угол, два ключа, клейма, нумерация и двадцать копеек с каждого принятого затвора. Ружья ещё не было в заказе, а порядок его производства уже существовал.

Когда Голутвин отложил карандаш, Лиза закрыла книгу и подошла к столу…

— Всё записали? — она заглянула в отцовские расчёты.

— Всё, — ответил Голутвин.

Она положила «Оружейный сборникъ» на край стола.

— А чья система, указали? — Лиза склонилась над листом.

— Вот, читай, — Афанасий Петрович указал карандашом на строку. — «Система мастера Ивана Тимофеевича Курбатова, изготовленная в мастерской тульского купца Голутвина». Никого не забыли.

Лиза посмотрела на меня.

— Значит, ваша фамилия не строкой ниже, — заметила Лиза. — Она теперь в названии системы. Система Курбатова, — она прочла ещё раз и улыбнулась мне. — Хорошо звучит, Иван Тимофеевич.

— Благодарю, Лизавета Афанасьевна, — кивнул я.

Она открыла сборник на разделе писем в редакцию.

— Только об этом пока знает одна комиссия, — продолжила Лиза. — Давайте напишем сюда. Как испытывали, сколько выстрелов получили, кто придумал ружьё. Когда придёт решение из Петербурга, отправим.

Лиза придвинула чистый лист, обмакнула перо и подняла на меня глаза:

— Подпишетесь, Иван Тимофеевич?

— Под каждым словом, которое можно проверить, — я улыбнулся ей. — Под похвалой — нет.

Лиза опустила перо на бумагу.

— При таких цифрах похвала и не понадобится, — сказала она.

Письмо Лизы отправили в Петербург на следующее утро, вслед за затвором. Под письмом стояла моя подпись. С тех пор прошло две недели, а ответа пока не было. Я ждал спокойно: затвор выдержал испытания, результаты были записаны. Повод запомнить фамилию Курбатов я столице уже дал.

Дома Дуня никак не могла дождаться понедельника. Уже в третий раз она раскладывала на лавке всё, что собиралась взять в школу: грифель, дощечку, тряпицу и потрёпанный букварь. Его Пелагея достала из сундука и строго наказала беречь до первого урока.