Ковригин дождался, пока писарь закончит, и сказал, обращаясь ко мне:

— Запомни, Курбатов. На дворе ты подавал ветошь и больше ничего не видел.

— А Влас? — спросил я.

— С ним и без тебя разберутся.

Ответ мне не понравился, но Влас хотя бы был жив, когда его уносили.

— Я вас услышал, — сказал я.

— Не понял, но ещё поймёшь, — бросил Ковригин.

Ковригин откинулся на спинку стула.

— Про дурной металл ещё раз услышу — вылетишь от Шаброва прежде, чем он тебе расчёт выдаст. К стволам не лезть, к пробам без приказа не подходить. Занимайся замками, коли тебя туда определили.

Слишком много внимания для обычного подручного, особенно если к стволам меня и без того никто не ставил. Я положил почищенную винтовку на стол и направился к двери, надеясь, что на сегодня с меня хватит. Мне требовалось выбраться отсюда, спокойно рассмотреть пластинку и выяснить хотя бы самые простые вещи: где живёт Иван Курбатов, кто такой Шабров, что за завод. И желательно понять, почему фамилию Курбатова здесь произносили так, будто она уже означала неприятности. Я взялся за дверную скобу.

— Не спеши, Курбатов, — остановил меня Ковригин. Я застыл, не успев нажать на скобу. Он произнёс фамилию с такой неприязнью, будто уже одно моё появление здесь было проступком. — Думаешь, я забыл, чей ты сын? За отца ещё ответишь.

Рука едва не потянулась к спрятанному под рубахой металлу, но я взялся за ручку двери. Показывать Ковригину, что именно меня задело, не следовало.

И тем не менее я медленно обернулся.

— За свои дела я отвечу, господин приёмщик, — спокойно сказал я. — Чужих на себя не возьму.

Ковригин несколько секунд смотрел на меня, затем опустил глаза к журналу. Отвечать он не стал.

Я нажал на дверь и вышел первым.

К сожалению, спрашивать было нельзя, по крайней мере не сейчас. Ведь я понятия не имел, что сделал отец Ивана Курбатова и почему спрашивать за это собирались с сына. Однако три вещи я уже знал точно: восьмой ствол разорвало по старому пороку в железной полосе, Ковригин очень хотел, чтобы об этом никто не говорил, а неприятности Ивана Курбатова начались задолго до того, как его тело досталось мне.

И ещё одно — самое важное.

На дворе стояла весна 1866 года. Через одиннадцать лет Россия вступит в новую войну с Турцией и потеряет под одной Плевной около тридцати тысяч человек убитыми и ранеными. Хорошая винтовка не отменит бездарного приказа и не возьмёт турецкий редут сама. Но она даст солдату лишний выстрел, не разорвётся у него в руках и сработает тогда, когда от неё будет зависеть его жизнь.

Я попал не просто в прошлое. Я попал в Тулу — туда, где предстояло делать оружие для той войны. Сейчас у меня не было ни мастерской, ни денег, ни даже собственного имени. Зато я знал, какие винтовки понадобятся русской армии, как наладить их производство и сколько времени осталось.

Одиннадцать лет. Для Империи — почти ничего. Для оружейника — ощутимый срок.

Этого должно было хватить, чтобы дать России лучшее оружие, с которым она придёт под Плевну.

Ковригин отпустил меня ещё засветло, но не из доброты, а потому что делать у пробного станка всё равно было нечего. Власа увезли к лекарю, обломки велели собрать, сам станок опустел, а разбираться с причиной разрыва решили позже.

Я вышел со двора вместе с последними рабочими. Несколько человек свернули к мастерским, остальные разошлись ещё раньше, в итоге оставив меня одного.

После нескольких часов, за которые на меня успели покричать, отдать с десяток приказов, обозвать щенком и пригрозить неприятностями за отца, тишина даже мешала. Слышались только шаги, собственное дыхание да далёкий стук со стороны завода.

Естественно, дороги домой я не знал, зато знал Иван Курбатов. Первый поворот я прошёл, почти не задумываясь, на втором ноги сами выбрали дорогу левее. Я остановился, посмотрел туда, куда собирался идти, и хмыкнул. Никаких воспоминаний при этом не появилось, просто тело знало, куда поворачивать. Пришлось положиться на него, ведь другого проводника у меня всё равно не было.

Дорога вывела меня к реке. Над выходными воротами висела потемневшая доска: «Тульскiй оружейный заводъ». Теперь хотя бы стало ясно, где я оказался. Оружейный завод остался за спиной, а впереди, на другом берегу, начиналась слобода. Под каблуками загрохотали доски моста. Внизу шумела вода, а между брёвен тянуло сыростью. Я машинально придержал рубаху локтем и сразу почувствовал острый край спрятанного обломка.

Тут же пришлось напомнить себе, что никакой лаборатории, куда можно завтра отнести образец, у меня теперь нет. Как нет и права спокойно сунуть находку в карман со словами: «Для исследования». Я украл часть вещественного доказательства, а потом соврал об этом человеку, который явно обладал здесь какой-то властью. Причём сделал всё совершенно сознательно. Хорошее начало новой жизни.

Я поправил рубаху и пошёл дальше. Выбрасывать пластинку теперь было ещё глупее, чем брать её. По крайней мере, пока я не разберусь, куда попал и почему имя Курбатова заставляет людей замолкать.

На другом берегу ноги снова повели сами. Слобода встретила меня узкой дорогой, заборами и раскисшей землёй под ногами. Здесь людей было больше. Несколько раз мне попадались люди, которые на меня поглядывали, но при этом не здоровались. На всякий случай я отвечал тем же.

У колодца стояли две женщины, а третья ждала чуть в стороне, возле плетня, держа руки перед собой. Я едва не прошёл мимо, но тут ноги сами по себе замедлились.

Женщина была немолодой, в тёмном платке и старой одежде. Возле колодца стояло ещё одно пустое ведро. Одна из соседок набрала воды, переставила своё и, освобождая место для второго, локтем отодвинула чужое к самому краю. Женщина у плетня не сказала ни слова, даже не шевельнулась. Вот только я уже понял, кому принадлежало ведро, а ещё почему-то знал, что она ждёт меня.

— Ванька, — негромко сказала она.

Значит, не ошибся. Я подошёл к колодцу, взял отодвинутое ведро и поставил обратно. Одна из соседок посмотрела сначала на него, потом на меня, а я тем временем опустил ведро в колодец. Спорить никто не стал. Пока я вытягивал воду, женщины молчали, хотя до моего появления о чём-то увлечённо разговаривали. Полное ведро показалось неожиданно лёгким. Я поставил его на край сруба, перехватил поудобнее и почувствовал, как спрятанная пластинка кольнула грудь.

Рука дёрнулась, а вода плеснула через край на сапог. Перед глазами на мгновение возник Влас у пробного станка и кровь, вырывающаяся из развороченного запястья, а ведь с того момента даже часа не прошло.

— Не надо было, Ванька, — тихо сказала женщина у меня за спиной.

Я поднял ведро.

— А без воды как?

Она покачала головой.

— Я не про воду.

— Да? — ответил я. — Значит, пойдем.

Одна из соседок громко фыркнула, подхватила коромысло и ушла, хотя второе её ведро оставалось пустым. Другая задержалась ненадолго и последовала за ней.

Я проводил их взглядом, отметив, что никто не ругался, не оскорблял женщину у плетня. Её просто не хотели видеть рядом с собой. Ведро отодвинули так буднично, словно оно оказалось не на своём месте, а она так же буднично осталась ждать. Похоже, происходило это не впервые.

— Ты чего сегодня как чужой воду носишь? Аль надорвался?

Я посмотрел на неё.

— Всё в порядке.

Она несколько секунд изучала меня, и от этого взгляда стало неуютно. Кто бы она ни была Ваньке, знала его слишком хорошо.

— Люди говорят, на пробе ствол разнесло, а потом тебя приёмщик держал.

Новости здесь расходились быстрее, чем я ожидал.

— Держал, — подтвердил я.

— И что? — спросила женщина.

— Ничего. Отпустил, как видишь, — ответил я.

Она поджала губы.

— «Ничего» он не говорит просто так, Ванька. Ты ему на глаза сегодня дважды попался. Это на два раза больше, чем надо.

Ответить на это мне было нечего. Женщина пошла рядом, при этом не пыталась забрать ведро, хотя пару раз смотрела на мою руку, будто сам факт, что я его несу, казался ей подозрительным.