Изба давно затихла. Пелагея легла, лучина трещала одна на весь стол. Я подвинул её ближе и перевернул лист обратно. Слева, под словом «Ружьё», нарисовал переломную систему: ствол, колодка, ось. Внизу — маленький крючок извлекателя. Три-четыре линии. Напоминание самому себе, куда должна идти работа. Подписал: «Голутвину. К комиссии».

Справа начал второй рисунок. Казённая часть ствола, цилиндр затвора, два выступа личинки. Отдельно короткая линия ударника. Подробностей пока не хватало. Я видел общий принцип, но не знал ещё, сколько металла понадобится вокруг упоров, как поведёт себя казна после нескольких выстрелов и насколько удобно будет вытаскивать гильзу. Так и оставил. Подписал: «Переделочный. Для комиссии».

На одном листе теперь лежали две работы. Одна возвращала возможность работать. Вторая должна была воспользоваться этой возможностью.

Я взял чистый лист и прикинул, сколько вечеров уйдёт на работу. Затвор, личинка, ударник. Инструмент для гильз, сами патроны. Сборка, испытания — и запас времени на то, что непременно придётся переделывать.

Не успевал.

Я пересчитал, совместил всё, что можно было делать одновременно, и снова посмотрел на итог. До комиссии всё равно не укладывался.

Некоторое время я сидел над листом. Потом усмехнулся. Хорош же я инженер: работу расписал на целую мастерскую, а выполнять собрался один, по вечерам.

Я провёл черту и начал новый список. Что могу сделать только я. Что поручить токарю. Что отдать слесарям. Рядом с каждой работой поставил срок.

Теперь успевал. Оставалось убедить Голутвина выделить людей — а для этого показать, что получит его двор, если перед комиссией окажется действующее ружьё.

Наверху я написал: «Завтра — Голутвин».

Затвор я уже придумал. Теперь предстояло сделать хозяину предложение, от которого у него самого зачешутся руки.

Утром я пришёл в контору с одним листом, а второй оставил дома. На чистом листе был только левый рисунок из вчерашних двух: переломное охотничье ружьё, колодка, ствол, извлечение гильзы. Без размеров, которых ещё не было, и без лишних подробностей. Под рисунком я оставил ту же надпись: «Голутвину. К комиссии».

Приказчик сидел сбоку от стола с раскрытой книгой. Афанасий Петрович просматривал счета. Я дождался, пока он закончит с очередным листом, и развернул перед ним чертёж.

— Вот что предлагаю изготовить к приезду комиссии, Афанасий Петрович, — я разгладил загнувшийся угол. — Переломное ружьё под металлический патрон. Заряжается с казны, бумажных остатков в стволе не оставляет. И длинная игла, которой приходится прокалывать порох, ему не нужна.

Голутвин отложил счета и придвинул чертёж к себе.

— Это ты опять за разрешением на свои опыты пришёл? — Хозяин поднял на меня глаза.

— За заказом, — я выдержал его взгляд. — Возьмётся ваш двор — к приезду комиссии будет готовое ружьё. Сможете предложить господам самим выстрелить и оценить работу.

— Допустим, мне будет что показать, — Голутвин придержал лист ладонью. — А тебе какая выгода?

— Смогу довести свою задумку до дела, — я кивнул на раскрытую книгу перед приказчиком. — Вы ведь разрешили по вечерам выполнять ваши заказы в кузнечном углу. Вот я и пришёл договориться, прежде чем браться за инструмент.

Голутвин покосился на приказчика.

— Так у нас записано? — уточнил хозяин.

— «Кроме работ по распоряжению хозяина», — приказчик провёл пальцем по строке и повернул книгу к нему.

— Для этого, значит, и просил приписать, — Голутвин хмыкнул и снова склонился над чертежом. — Ладно. Что тебе от двора понадобится?

— Один годный ствол из текущих, заготовка колодки, работа ложевщика и кузнечный угол после окончания дня, — перечислил я. — Людей от заказа иногда буду отзывать по согласованию с вами. Железо и уголь запишем отдельно. Как и огневые пробы.

— А если не получится? — спросил Голутвин.

— Расход останется в книге, а я вернусь к прежней работе, — ответил я. — Но если получится, у вас будет образец, которого остальные к комиссии только на бумаге принесут.

Голутвин ещё раз осмотрел чертёж. Теперь он считал уже не мои затраты, а свою возможную прибыль.

— Угол откроют, — решил хозяин. — Днём хозяйский заказ, вечером твоя работа. Не забывай про верстак.

— Не забуду, Афанасий Петрович, — я улыбнулся. — Хочу ведь, чтобы вы и следующий мой заказ взялись оплатить.

— Ты сперва этот закончи, — усмехнулся Голутвин. — А там посмотрим.

Голутвин встал. На стене за его спиной висел бельгиец, с которого здесь снимали размеры ещё до того, как я пришёл во двор. Двуствольный, аккуратный, с гравировкой на колодке и тёмным орехом. Хозяин снял его с крючьев и положил рядом с моим листом.

— Вот как у него сделаешь — тогда и покажем. Гравировку, золото по скобе, орех с корнем. Покупатель, Курбатов, глазами покупает.

Сделан бельгиец был действительно хорошо: колодка подогнана плотно, насечка ровная, дерево без дешёвого блеска. Поставь рядом два ружья одинакового боя — рука покупателя потянется к этому. Только комиссия ехала не мебель смотреть.

— Работа гравёра — это недели, орех и золото — деньги, а комиссия приедет до зимы, — сказал я. — Сначала сделаем ружьё и проверим бой. Украсить успеем после. В обратном порядке не получится: если оно стреляет не лучше остальных, орех этого не исправит.

Голутвин повернул бельгийское ружьё боком, любуясь золотой линией на спусковой скобе.

— Считать мои деньги оставь Наталье Гавриловне, — сказал хозяин. — Этот бельгиец бьёт лучше наших, и деньги за него плачены не зря. Сделаешь так же — спорить будет не о чем.

Лучше наших? Всё возможно. Только я сильно сомневался, что хороший тульский ствол уступит бельгийцу лишь потому, что сделан без гравировки. Отделку я видел, цену услышал. Теперь бы ещё мишень посмотреть.

— Кто-нибудь проверял его бой? — спросил я.

— Я его не у цыгана купил, — ответил Голутвин и положил ладонь на колодку.

— Я не сомневаюсь, что вы хорошо его купили, — сказал я. — Я сомневаюсь, что непроверенное ружьё годится в эталоны. Мы снимаем с него размеры, но самого его ни разу не измерили.

Приказчик опустил глаза в книгу. Голутвин посмотрел на меня уже без улыбки.

— Допустим, бой мы проверим, — сказал хозяин. — Но приезжий человек сначала увидит дерево, золото и работу мастера. Золото, Курбатов, сразу бросается в глаза. А чтобы оценить бой, приходится стрелять.

Ночной выстрел всё ещё стоял между нами вместе с жандармской пролёткой у ворот.

— Отделка заставит его взять ружьё со стола, — ответил я. — Но заказ он даст только после выстрела. Красоту пусть продаёт Льеж. Нам нужно продавать бой.

Приказчик кашлянул в кулак. Голутвин постучал пальцами по золочёной скобе, но возражать не стал. Хотяь купец всё равно же останется на своём, хоть ты тресни.

Я уже собирался уходить, когда свет лёг на правый ствол. Возле самого дула воронение было чуть темнее — всего на полтона. Я провёл пальцем по металлу. Поверхность оказалась гладкой. Даже слишком гладкой для старого ствола.

— Афанасий Петрович, этот образец через щит проверяли? — спросил я.

— Через какой щит? — не понял Голутвин.

— Через наш, с чёрной полосой, — объяснил я. — Теперь каждый ствол перед сборкой смотрят на линию. А этот собрали задолго до того, как появился щит.

Голутвин понял, к чему я веду.

— Ты моего бельгийца проверять собрался? — спросил хозяин.

— Только правый ствол, — спокойно кивнул я. — Левому пока поверим на слово.

Приказчик снова уткнулся в книгу. Голутвин помолчал, затем взял ружьё.

— Пойдём, острослов, — хозяин направился к двери. — Посмотрим, что ты там нашёл

В ствольной мастерской гремели молотки и скребли напильники. Захар Кузьмич работал у своего верстака, ещё двое ствольщиков стояли ближе к окну. Щит оставался на прежнем месте: белая доска с чёрной полосой. На полу сохранялась меловая черта, на подоконнике — метка для казённой части.