Мы все трое повернули головы.

Я подошёл к двери и открыл.

На пороге стоял тот же штабс-ротмистр, который приходил осенью: лет тридцати пяти, спокойное лицо, безукоризненно чистые перчатки. За его спиной ждали двое нижних чинов.

Штабс-ротмистр снял фуражку:

— Иван Курбатов?

— Я, ваше благородие, — сказал я.

— Помню тебя, Курбатов, — кивнул штабс-ротмистр. — Поговорить надо.

Он вошёл один. Двое остались снаружи. Это ещё не означало, что меня не собираются арестовывать, но для обычного ареста разговор был слишком вежливым.

Пелагея убрала со стола нитки и недошитый рукав. Штабс-ротмистр сел, достал из-под шинели мою рабочую тетрадь и положил перед собой.

Я сразу узнал царапину на обложке.

— По записной книжке скупщика Мокея за вами числятся казённые части, — пояснил штабс-ротмистр, заметив мой взгляд. — Искали железо. Ваш ящик в мастерской пришлось вскрыть.

Я машинально нащупал ключ во внутреннем кармане:

— Ключ был у меня.

— Вас в мастерской не было. Пришлось вскрывать, — ответил штабс-ротмистр. — Замок, к слову, хороший. Не сломали.

Он говорил тем же ровным голосом, каким в прошлый раз спрашивал о книгах, жалованье и Дуниных башмаках.

— Казённого железа в ящике не нашли, — продолжил штабс-ротмистр. — Нашли это.

Он положил ладонь на обложку.

Я сел напротив. Штабс-ротмистр начал листать тетрадь: пружины, размеры, гильзы, результаты стрельбы. На знакомых комиссии страницах он почти не задерживался. Остановился только на последних.

— «Порох без дыма», — прочитал штабс-ротмистр.

Он перевёл палец ниже.

— «Патрон меньше и легче. Три линии».

Следующая строка была длиннее.

— «Ружьё после выстрела извлекает гильзу и досылает следующий патрон. Работа от отдачи».

Штабс-ротмистр поднял глаза:

— Бездымный порох уже сделали?

— Нет. — Я покачал головой.

— Состав знаете?

— Нет, — спокойно повторил я.

И здесь я не лгал. Я был оружейным конструктором: знал свойства порохов и учитывал их при разработке оружия. Но готового состава, который можно было бы воспроизвести из здешнего сырья на здешнем оборудовании, у меня не было. Подобрать его, испытать и добиться постоянного качества — отдельная задача. И за неё ещё предстояло взяться.

Он чуть приподнял бровь:

— Тогда что именно вы записали?

— Требования к вещи, которой пока нет, — ответил я. — Если начать с готового чертежа, которого не можешь изготовить, получится фантазия. Сначала нужно записать, чего должна достичь работа. Потом отдельно решать каждую задачу.

Штабс-ротмистр достал из внутреннего кармана сложенный лист и карандаш. Записал мой ответ почти дословно.

— Значит, это не описание готового оружия? — уточнил он.

— Нет, ваше благородие. Это начало работы над ним.

Он снова склонился над тетрадью. Последняя строка стояла отдельно.

— «До Плевны — одиннадцать лет», — прочитал штабс-ротмистр.

Карандаш замер над листом.

— Что такое Плевна? — спросил он.

— Город в Дунайском вилайете, южнее реки, — честно ответил я. — Дорожный узел: оттуда идут пути к Софии и балканским проходам.

— Откуда вы о нём знаете?

— Видел на карте в книгах Голутвина, — ответил я. — Когда смотрел дороги от Дуная на юг.

Штабс-ротмистр сделал ещё одну запись:

— И что должно случиться в этой Плевне через одиннадцать лет?

Я посмотрел на раскрытую тетрадь. Врать следовало как можно меньше: длинная ложь ломается на подробностях.

— Я не знаю, что там случится, ваше благородие, — ответил я. — Плевна стоит на дороге, которую война с турками может сделать важной. Мне требовалась точка на карте и срок, к которому новое ружьё должно быть не на чертеже, а в войсках.

— Почему именно одиннадцать лет?

— Потому что я считал не войну, а производство, — сказал я. — Испытания, решение из Петербурга, оснастку завода, первые партии, исправление брака, обучение солдат. Одиннадцать лет я дал себе, не туркам. Если война начнётся позже, запас не повредит. Если раньше — значит, я не успел.

Штабс-ротмистр не улыбнулся. Несколько секунд он смотрел на меня, затем записал и этот ответ:

— Значит, точного года войны вы не знаете?

— Ручаться за год начала войны я не стану, ваше благородие, — осторожно подобрал я слова. — Но готовиться к ней предпочитаю заранее.

Год я помнил прекрасно. Вот только поручиться, что после моего вмешательства всё произойдёт точно в прежние сроки, уже не мог.

Карандаш снова остановился. На этот раз штабс-ротмистр посмотрел на меня дольше, но спорить не стал. Подчеркнул в записи одну строку и сложил лист.

Дуня стояла возле печи, прижимая к себе новую сумку.

Штабс-ротмистр закрыл тетрадь, но пока оставил её на столе.

— Тебя в солдаты заберут? — тихо спросила Дуня, подойдя ближе.

Я ободряюще сжал её ладонь.

— Нет, Дуня. В солдаты меня не заберут.

— А куда тогда? — Сестра заглянула мне в лицо, всё ещё не отпуская рукава.

Я перевёл взгляд на штабс-ротмистра.

— Это я и хотел бы выяснить, ваше благородие. Я задержан?

— Нет. — Штабс-ротмистр помедлил, глядя мне в глаза. — Пока нет.

Пелагея крепче сжала рукав, который держала в руках:

— Тогда зачем люди у двери?

— Для сопровождения, — объяснил штабс-ротмистр. — Распоряжение доставить мастера Курбатова в Петербург. В столице получили ваш образец и теперь хотят поговорить с самим мастером.

Он поднялся и взял тетрадь:

— Одевайтесь теплее, Иван Тимофеевич. Дорога предстоит долгая.

Я тоже встал:

— Когда выезжаем?

— Сейчас, — ответил штабс-ротмистр. — Сани ждут.

Дуня стиснула ремешок сумки:

— Ты не увидишь, как я в школу пойду.

Я присел перед сестрой:

— Не увижу, Дуня. Но первое слово, которое сама напишешь, обязательно сохрани. Покажешь, когда вернусь.

— Даже если криво получится? — Она заглянула мне в глаза.

— Даже если вверх ногами, — заверил я.

Дуня чуть улыбнулась и серьёзно кивнула, принимая поручение.

Штабс-ротмистр надел фуражку и убрал мою тетрадь под шинель:

— Собирайтесь, мастер Курбатов. Затвор уже в Петербурге. Теперь и вы поедете следом.

Я потянулся за одеждой. Ещё утром я надеялся получить из столицы письмо. Теперь за мной прислали сани, и даже до утра ждать не собирались.

Любопытно, кому в Петербурге так не терпелось со мной познакомиться?

– На сборы четверть часа, – сказал штабс‑ротмистр, поднимаясь из‑за стола. – Через пятнадцать минут выезжаем. Советую не задерживаться.

Он поправил шинель, под которой теперь находилась моя тетрадь, и направился к двери. Я проводил его взглядом, но ничего не сказал. Просить больше времени было бессмысленно, тем более что собираться мне особенно не требовалось. Штабс‑ротмистр вышел в сени, коротко бросил что‑то ожидающим там жандармам, после чего дверь за ним закрылась. Похоже, наблюдать за сборами мастерового в его обязанности не входило.

Я оглядел комнату, прикидывая, что вообще следовало взять с собой. Инструменты оставались в ящике, который жандармы уже успели вскрыть. Тетрадь забрали, а тащить с собой калибры и прочее железо не имело никакого смысла. Даже если бы мне позволили, работать в дороге всё равно не получится.

Пелагея тем временем достала из сундука чистую рубаху и положила на стол. Следом появились шерстяные носки. Она проверила их, расправила и принялась складывать в небольшой холщовый узелок. Я хотел было сказать, что столько вещей мне ни к чему, но передумал. Куда именно меня повезут и сколько там продержат, никто не объяснил. Лишняя рубаха точно не помешает.