В неудаче не было ничего неожиданного. Я пытался получить слишком много за один проход. С пружинами я почти три недели выяснял, куда вообще смотреть, а здесь место отказа было перед глазами сразу.

На следующий вечер я сделал второй кружок. Переходы уменьшил, а матриц стало больше, за каждый раз гильза вытягивалась меньше. И отжигал я её теперь чаще.

Это помогло, и вторая заготовка прошла все переходы. Получилась она неровная, чуть толще, чем хотелось, но уже похожая на гильзу. Я подровнял край, поставил между губками зажима и начал проверять донце. Оно смялось практически сразу. Я ослабил винт и достал заготовку. Стенки вышли хорошие, а головка мягкая. Отжигал я всё целиком и вместе со стенками размягчил то место, которое должно было держать нагрузку.

Я положил обе неудачные заготовки рядом. Первая порвалась, потому что я слишком быстро заставил металл менять форму. Вторая форму приняла, но потеряла жёсткость там, где этого делать было нельзя. Значит, отжигать всю гильзу не требовалось. Стенкам надо было снова дать возможность тянуться, а вот донцу — нельзя. Оставалось понять, как нагреть одно и не нагреть другое на детали длиной с палец.

Захар Кузьмич появился у моего стола, когда я снова рассматривал вторую гильзу. Он ничего не спросил, взял её, сжал пальцами донце, потом посмотрел на лежавшую рядом горелку.

Я показал, где металл должен оставаться жёстким.

— Тут греть нельзя, а стенку надо. Если отжигать целиком, опять сомну.

Захар Кузьмич ушёл, а через несколько минут вернулся с низкой жестяной банкой, наполовину наполненной водой, и поставил её возле стола.

До меня дошло мгновенно: гильза вставала донцем в воду, над поверхностью оставались стенки. Так можно было греть верхнюю часть, пока головка оставалась холодной.

Я уже потянулся к лампе, но Захар Кузьмич остановил меня.

— Свет погаси. На латуни синь не ищи. Доведёшь до тёмного красного — и хватит.

Я задул лампу, и в кузнечном углу остался только свет от углей. Латунь сначала не менялась, но вскоре в темноте на стенке проявилось слабое красное свечение, и я убрал жар. Вода у донца осталась почти спокойной. Захар Кузьмич забрал банку и ушёл к своему месту.

Третью пробу я начал уже на следующий вечер. Всё то же: кружок, первый колпачок, потом переходы, каждый короче прежнего. После нужных проходов ставил заготовку донцем в воду и грел только стенки. Работа шла быстрее, потому что теперь я знал, что проверяю.

К последней матрице заготовка подошла без трещин, донце не повело, и стенка вытянулась ровно. Я подрезал край и снова зажал головку, на этот раз она выдержала. Нажал сильнее, и следа осталось меньше, чем на второй гильзе после первого же нажима.

Я вынул её и покатал по столу. До готового патрона было ещё далеко, но это уже была не полоска латуни и не колпачок, а гильза.

Дальше я сознательно ничего не усложнял. Способ воспламенения взял тот, который уже работал в ружьях Лефоше: капсюль в донце и шпилька сбоку. Если сейчас одновременно менять ещё и это, результат ничего не докажет. Сначала надо было узнать только одно: выдержит ли цельная металлическая гильза выстрел. До центрального воспламенения я доберусь потом.

Я снова оказался в знакомом положении. Знал, какой результат нужен, но не знал ни правильной толщины листа, ни допустимого перехода за одну вытяжку, ни нужного времени нагрева. Только теперь это уже не выглядело стеной: числа не обязательно помнить, их можно добыть. Нужно только заранее понимать, сколько железа, вечеров и рублей готов отдать за ответ.

Я положил готовую гильзу рядом с двумя неудачными. Первая была разорвана у донца, вторая смята, а третья оставалась целой. Теперь её надо было зарядить.

Гильза лежала на краю верстака рядом с патроном Лефоше, который всё это время служил мне образцом. Снаружи они были совсем не похожи: у моего не было папковой трубки. Всё остальное я повторил за ним, не мудрствуя, — тот же капсюль на том же месте, то же отверстие под шпильку сбоку. С первого раза шпилька пошла косо, пришлось разобрать и повторить. Со второго встала ровно.

Порох я отмерил по старому патрону, не пытаясь получить от первой пробы ничего, кроме самого выстрела. Пулю отлил заранее и подогнал без лишней плотности. Пока я возился, стемнело. Шёл шестой день, и откладывать выстрел до утра я не стал. Сейчас мне требовалось не попасть куда-нибудь и не узнать, сколько она даст скорости, а просто проверить гильзу.

Собранный патрон я унёс домой; стрелять им пока было не из чего. Своего ружья у меня по-прежнему не было, брать одно из голутвинских без спроса я не собирался. Да и для первой пробы обычное ружьё подходило хуже, чем простой кусок железа, который не жалко испортить.

В сарае у нас давно валялся обрезок старого ствола. Когда-то я отложил его вместе с прочим ломом, не зная, зачем он понадобится. Теперь очистил, проверил канал и взялся за заднюю часть. В торце нарезал резьбу и ввинтил тяжёлую пробку. Сбоку, у самого среза, пропилил паз под шпильку. Красивым это назвать было нельзя, но в нём было то, что требовалось для одного выстрела.

Тиски я вынес за сарай и поставил прямо на землю. Обрезок закрепил так, чтобы ствол смотрел в сторону от дома и дороги, в земляной откос. Сам стоять рядом при первом выстреле я не собирался.

На отдельной доске закрепил замок с той самой пружиной, что прошла десять тысяч взводов. Курок приходился точно по шпильке. Для спуска привязал к нему длинную бечёвку. Ещё раз всё проверил: патрон вошёл до конца, казённик сел на место, а шпилька оказалась там, где должна.

Я отошёл на безопасное расстояние. В темноте наш двор выглядел чужим.

Я намотал конец бечёвки на ладонь. Считать здесь было некому, потому пришлось мне.

— Один… Два.

Я потянул за верёвку, и в следующее мгновение бахнул выстрел. Тиски дёрнулись, а из ствола вылетел короткий язык огня, следом потянуло дымом.

Я отпустил бечёвку. В ушах стоял тонкий звон, а поперёк пальцев краснел след от верёвки — затянул сильнее, чем собирался. Я выждал ещё немного и подошёл к тискам. Первым посмотрел на донце: оно выдержало. По краю шпильки и возле казённика копоти почти не было, значит, назад газ не пошёл. Пробка осталась на месте.

Я освободил ствол и вынул гильзу. Она вышла туже, чем вошла: при выстреле латунь раздалась и прижалась к стенкам патронника. Но продольного разрыва не было, донце сохранило форму, капсюль остался на месте.

Я прокатил гильзу между пальцами и осмотрел ещё раз. Её можно было снарядить повторно.

За забором послышались крики и быстрые шаги. Ночной выстрел в Заречье заметили сразу.

— Где стреляли? — крикнул кто-то на улице.

— У Курбатовых! — ответили с соседнего двора.

Мимо забора пробежал мужчина.

— Мерщик из железной трубы палит! — сообщил он всей улице. — Ружья нет, а грохоту на полгорода!

— Нечистый ему поджигает, кому же ещё! — отозвалась соседка.

Я не стал отвечать. Стоял возле тисков и держал ещё тёплую гильзу в пальцах. Латунный кружок прошёл через матрицы, вытянулся, выдержал заряд и не разорвался.

Я сделал цельнометаллическую гильзу.

И она выдержала выстрел.

За этой гильзой могли последовать тысячи других. Патроны, которые не отсыреют под дождём и не рассыплются в солдатской сумке. Ружья, которые можно быстро перезарядить лёжа, не поднимаясь под чужие пули.

Пока всё это умещалось у меня на ладони. Но первую гильзу я уже сделал.

Утром до двора Голутвина я добрался без приключений. Возле ворот стояли две телеги, приказчик ругался с возчиком из-за мешка угля, а из мастерской уже доносился привычный скрип напильников. Всё выглядело как обычно, пока я не вошёл. Первым меня заметил один из ствольщиков. Посмотрел, перекрестился и тут же отвернулся. Я прошёл ещё несколько шагов.

— Курбатов, — окликнул ложевщик.

Он стоял у своего верстака, но работать не собирался. Рядом уже торчали Матвей и ещё двое. Судя по лицам, ждали они именно меня.