— Слушаю, — кивнул я.

Ложевщик расплылся в улыбке.

— Ты чего ночью на всё Заречье палил? — спросил он.

— Замок испытывал, — пояснил я.

— Замок, — повторил он и переглянулся с остальными. — А у нас на улице говорят, Курбатов научился без пороху стрелять. Сунет какую-то железку — и она сама бахает.

Матвей прыснул в кулак.

— Кто успел такое придумать? — спросил я.

— Да уже пол-Заречья говорит. Возле колодца баба Зина клялась, будто огонь из земли пошёл.

— Ей привиделось. — Я прошёл к своему месту.

— Ага, — оживился ложевщик. — Значит, всё остальное правда?

По тому, как он это спросил, осуждения там не было вовсе. Наоборот, ему явно нравилось, что история за ночь успела обрасти подробностями. У соседнего верстака снова перекрестились.

— Ты не смейся, — буркнул пожилой работник. — Вчера после полуночи как шарахнуло, у меня собака под лавку полезла.

— Собака у тебя и от грома туда лезет, — ответил ложевщик.

Я снял кафтан, повесил его возле верстака и принялся раскладывать инструмент.

— Порох был мой, — сказал я. — Испытывал замок. Стрелял ночью, чтобы во дворе никого не задеть.

Я оглядел собравшихся. Вот же переполошились — будто не в Туле живём, где целыми днями сверлят стволы, куют замки и испытывают готовые ружья. Одного ночного выстрела хватило, чтобы к утру половина Заречья заговорила о нечистой силе.

Ложевщик явно ожидал рассказа поинтереснее.

— А что за железка была? — всё допытывался он.

— Обрезок старого ствола, — ответил я, закрепляя заготовку в тисках.

— Так почему он так грохнул? — не отставал ложевщик.

— Потому что я насыпал в него порох и поджёг, — терпеливо пояснил я. — Странно было бы, если бы он не выстрелил. Или без «огня из земли» история уже не такая занятная?

Кто-то засмеялся. Ложевщик ещё немного постоял, понял, что продолжения не будет, и вернулся к своему месту. Слух спрятать я всё равно не мог. Ночной выстрел слышали слишком многие. Оставалось только сделать его скучным: старый ствол, порох, замок, обычная проба. Чем меньше в рассказе оставалось чуда, тем меньше хотелось тащить его дальше. Однако подействовало не на всех.

Матвей подошёл ближе и тихо спросил:

— Так что же ты всё-таки испытывал?

— Уже сказал: замок, — ответил я.

— Никанор Лукич говорит, для проверки замка стрелять незачем.

Я посмотрел на Матвея.

— А ты когда успел его спросить?

Матвей кивнул мне за спину. К нам уже подходил сам Никанор Лукич. Старший колодочник не улыбался и про нечистую силу не спрашивал. Остановился возле верстака, посмотрел на Матвея, затем перевёл взгляд на меня.

— Для проверки замка стрелять необязательно, — сказал Никанор Лукич. — Взвёл, спустил — и так всё видно. Значит, испытывал ты не замок.

Я молчал в ожидании.

— Тогда что он пробовал? — спросил Матвей.

— Это у Курбатова спроси, — ответил Никанор Лукич. Он снова посмотрел на меня. — Что в том выстреле было нового?

— Пока только пробовал одну задумку, — уклончиво пояснил я.

— Так покажи, — потребовал Никанор Лукич.

— Дома оставил, — развёл я руками.

Брови Никанора Лукича поднялись. Вопросов про то, как именно я его сделал, не последовало. Никанор Лукич только провёл ладонью по краю верстака и спросил:

— Мерщик, ещё такое сделать сможешь?

Вот на это ответа у меня действительно не было. Я знал, сколько вечеров ушло на матрицы. Сколько латуни испортил. Как грел стенку и чем удерживал холодным донце. Но всё это пока заканчивалось одной гильзой и одним выстрелом. Назвать цену за вещь, которой я ещё не умел делать одинаково хотя бы десять раз подряд, значило продавать то, чего у меня не было.

— Смогу, — ответил я.

— И сколько возьмёшь?

— Сначала добьюсь, чтобы второе вышло

Никанор кивнул, будто другого и не ожидал, и ушёл к своим колодкам. Матвей вернулся к верстаку ложевщика, и оттуда, у меня за спиной, донеслось вполголоса:

— Слыхал? Никанор Лукич у мерщика цену спрашивает.

— Никанор Лукич за пустяк цену не спросит, — ответил ложевщик. Байку про железку, которая сама бахает, он больше не заводил. — Значит, мерщик понимает.

Я достал журнал и положил его на край верстака. Никанор Лукич до патрона не дошёл, но понял главное: испытывал я не замок. Иначе и быть не могло. Бумажные патроны здесь знал каждый оружейник, шпилечные уже попадались, но цельная латунная гильза, которую можно было снарядить повторно, оставалась редкостью даже в Туле. Пока никто не видел её собственными глазами, догадаться было почти невозможно. Однако Никанор уже понял, что в ночном выстреле скрывалось что-то новое. Значит, следующий опыт следовало провести тише.

К обеду появилась Пелагея. Во двор она заходить не стала. Ждала у ворот с узелком в руках. Я вышел к ней.

— Дуня забыла хлеб положить, — сказала она и протянула свёрток.

Я взял, но Пелагея уходить не спешила:

— У церкви нынче про тебя говорили.

— Уже знаю.

— Одна говорит — бесовщина. Другая говорит — секретное ружьё сделал. Третья спрашивала, не продаёшь ли, и мастером тебя величала. — Пелагея поправила край платка. — Я сказала, что ты работаешь у Голутвина.

— Верно сказала, — кивнул я

Она кивнула в ответ и пошла обратно к воротам. За моей спиной снова заскрипел напильник.

К полудню ночной выстрел успел стать и колдовством, и новым оружием, и товаром. Последнее тревожило меня сильнее всего. От чертовщины отмахнутся, о диковине поговорят и забудут, а товаром непременно заинтересуется тот, кто захочет на нём заработать.

Я как раз проверял очередную колодку Матвея, когда у ворот застучали копыта. Приказчик вышел навстречу, но после первых же слов из конторы показался Голутвин. Обычно приезжих он оставлял на приказчика. Значит, прибыл не обычный покупатель.

Я отложил мерку. Из пролётки спустился офицер в синем мундире. На заводского или армейского он не походил. Серебряные погоны, сабля, усы подстрижены коротко. По мундиру — жандармский штабс-ротмистр. Следом выбрался городовой и остался возле ворот. Во дворе стало заметно тише.

— Ваше благородие, — Голутвин подошёл первым. — Афанасий Петрович Голутвин. Двор мой.

— Знаю.

Офицер остановился посреди двора. Скользнул взглядом по вывеске над воротами, по раскрытым дверям мастерской и по работникам, которые старательно не смотрели в его сторону.

— Курбатов у тебя работает? — спросил штабс-ротмистр.

Голутвин даже не попытался найти меня глазами.

— У меня, ваше благородие, — подтвердил хозяин.

— Зови, — распорядился офицер.

Теперь уже все смотрели на меня. Я вытер руки ветошью и пошёл через двор. По дороге успел ещё раз пройти то, что собирался говорить, если ночной выстрел всё-таки кого-нибудь заинтересует. Стрелял возле дома. Старый обрезок ствола принадлежал мне — точнее, был ломом. Порох куплен. Замок мой, испытательный. Никого рядом не было. Стрелял в землю, в сторону от дороги. Никакого оружия из двора не выносил. Ответы получались короткими и, что удобнее всего, правдивыми.

Я остановился в нескольких шагах от офицера.

— Иван Курбатов? — спросил штабс-ротмистр.

— Так точно, ваше благородие, — подтвердил я.

Офицер осмотрел мои руки. Под ногтями въелась угольная пыль, на пальцах темнели свежие следы от напильника. По крайней мере, за книжника меня с первого взгляда принять было трудно.

— Ночью ты стрелял? — спросил штабс-ротмистр.

— Я, ваше благородие, — спокойно подтвердил я.

Отпираться не имело смысла: выстрел слышала половина Заречья.

— Из чего? — уточнил офицер.

— Из обрезка старого ствола, — пояснил я. — Казну заглушил резьбовой пробкой, замок приладил сбоку.

— Чей обрезок?

— Мой. Из лома.

— Со двора Голутвина? — продолжил штабс-ротмистр.

— Нет, ваше благородие, — возразил я прежде, чем купец успел открыть рот.

— Со двора моего он ничего не брал, — поспешно подтвердил Голутвин. — Железо у меня под запись.