В журнале остались шесть исправленных записей. Мои скобы прошли через руки других мастеров и дали им тот же результат. Задуманное мной перестало быть простой идеей и превратилось в работающий порядок. Шабров мог ему не доверять, Ковригин — ненавидеть, но отменить случившееся они уже не могли.

Сегодня мои скобы спасли несколько замков. Завтра тот же принцип мог дать русской армии то, чего у неё ещё не было: не сотни тысяч разных ружей, а одно надёжное русское ружьё, повторённое сотни тысяч раз, — с деталями, которые можно заменить прямо в полку.

Победу добывают солдаты, но её фундамент закладывают задолго до первого выстрела — у заводских станков и верстаков. До этого будущего было далеко. Но первый кирпич в основание будущих побед русской армии сегодня положил я.

После сдачи замков прошло три дня, и работа шла как прежде. Шабров пришёл утром, снял кафтан и начал раздавать уроки. Делал это, как всегда, по старшинству. Одному положил на верстак две доски, другому велел заканчивать пружины, Федьке отдал мелкую работу, которую тот уже мог делать без оглядки на заживший палец.

Я ждал своей очереди. Пров Игнатьич дошёл до моего места и прошёл мимо. Не остановился, не посмотрел, даже не сказал ничего такого, что можно было бы принять за наказание. Просто следующего урока у меня не оказалось.

Я постоял несколько секунд, потом подошёл к общей куче и выбрал работу сам. Ту, которую обычно оставляли подручным помладше: очистить железо, перебрать обрезки, снять грязь и старую окалину с того, что ещё могло пойти в дело. Шабров заметил это с другого конца мастерской и недовольно сдвинул брови, однако запрещать не стал.

Я понимал его расчёт. Начну спорить — дам повод выставить меня за дверь. Пожалуюсь — покажу слабость. Уйду сам — сделаю ровно то, чего от меня ждут.

Значит, оставалось держаться за мастерскую и быть полезным. Надолго это не затянется. Вечно чистить грязные обрезки я не собирался, но у общего верстака было легче высмотреть следующую возможность: здесь я видел работу, слышал разговоры и попадался на глаза другим мастерам. Оставшись без дела, я имел бы куда меньше шансов. Сегодня мне достались обрезки, а завтра мне могла улыбнуться удача. Главное — не зевать.

Шабров рассчитывал, что у меня не хватит терпения. Я же собирался играть вдолгую и искать возможности.

К обеду мои руки были чёрными до запястий. Я как раз складывал очищенные полосы, когда рядом остановился мастер, который несколько дней назад говорил, что до зимы собирается перекладывать печь. Он ничего не сказал, пока Шабров стоял возле дальнего верстака, и дождался, когда Пров Игнатьич отвернётся.

— Ваня, дай-ка твои железки. Пока не видит старошой.

Я вытер руки о тряпку и достал скобы. Мастер взял их быстро, будто не хотел, чтобы они слишком долго находились у него на виду. Со своего верстака он захватил замочную доску. Первую скобу она прошла, на второй остановилась. Мастер нахмурился, посмотрел на доску и попробовал ещё раз. Потом перевернул её, хотя от этого ничего измениться не могло.

— Не идёт, — растерялся мастер.

— Вижу, — кивнул я.

Он провёл большим пальцем по краю:

— А снять-то всего ничего.

Я промолчал. Мастер взял напильник, но работать не стал. Ещё раз прогнал доску через обе скобы и вернул их мне:

— Завтра не забудь свои железки.

Я спрятал скобы. Поднял голову и встретился взглядом с Шабровым. Он стоял у дальнего верстака, значит, видел. Пров Игнатьич отвернулся и продолжил объяснять что-то Федьке. Этого было достаточно, чтобы понять: до схода меня здесь потерпят, а вот после держать не будут нигде.

Я снова взялся за железо. На таких заработках не собрать до схода двенадцать рублей сорок восемь копеек. Даже если Шабров завтра снова даст мне урок. Даже если послезавтра сделает вид, что ничего не случилось.

Ждать, пока Шабров передумает, значило отдавать ему время, которого до схода и так было мало. Куда ещё? На завод дорогу закрыл Ковригин, в другой артели первым делом спросят фамилию. Оставались частные хозяева, которые покупают не человека, а сделанное дело. Не хватало малого: дела, на котором я сумел бы показать, чего стою.

Со стороны окна послышался свист. Я сначала не обратил внимания, но свист повторился, а за стеклом мелькнула знакомая физиономия. Пришлось выходить на улицу. Сенька стоял под окном, сунув руки за пояс. При моём появлении он отступил от стены.

— Чего свистишь? — спросил я.

— Новость есть, — сообщил Сенька.

— Какая? — заинтересовался я.

Он оглянулся, хотя подслушивать нас было некому.

— У Голутвина из Москвы ружья назад привезли. Ящики во дворе, на крышках печать московская, сам видал.

Я перестал вытирать руки:

— Почему вернули?

Сенька довольно ухмыльнулся:

— А вот это уже новость получше.

— Говори. — кивнул я.

— Мастера у него второй месяц лаются: колодочники на ствольщиков, ствольщики на колодочников. Ружья одни туго идут, другие болтаются. В Москве, видать, надоело.

— Сам слышал? — спросил я.

— Про ружья на торгу слышал, — пояснил Сеня. — А ящики сам видел.

Я заглянул в окно мастерской. Шабров стоял ко мне спиной.

— За напильник ты мне ещё должен, — напомнил Сенька.

— Помню, — ответил я.

— А это будет второй должок, — добавил Сенька.

— Выгорит — рассчитаюсь за оба, — пообещал я.

Сенька кивнул и исчез так же быстро, как появился.

«Одни туго идут, другие болтаются». Будь все тугими, я искал бы одного виноватого — кривой шаблон или чью-то руку. Когда в одной партии и туго, и с зазором, а мастера при этом клянутся каждый своей меркой, дело обычно не в руках.

Колодочники на ствольщиков, ствольщики на колодочников — эту картину я знал наизусть. В прошлой жизни её называли войной цехов: каждый приносил на разбор свои замеры, у каждого всё сходилось, контроль подписывал оба протокола, а изделие не собиралось. Причина обычно пряталась не в деталях и не в руках мастеров, а между цехами — там, где размер, заданный одним, должен был совпасть с меркой другого.

И ещё одно: Голутвин уже заплатил за эту партию, а теперь платил снова — за обратную дорогу и сорванный срок. Ему требовался не ещё один подручный, а человек, способный найти причину брака и предотвратить новые убытки. И требовался немедленно!

Я вернулся к работе. До обеда оставалось меньше часа. Когда мастера начали откладывать инструмент, по мастерской почти сразу потянуло хлебом и луком. Кто-то достал завёрнутый в тряпицу кусок сала. Федька уселся прямо на край верстака.

Я вымыл руки, но есть мне всё равно было нечего. Снял с двери кафтан и надел его, проверил скобы за пазухой и вышел. Никто не попытался меня остановить. Оставшегося обеденного времени хватало, чтобы перейти Упу и добраться до Голутвина. Возвращаться вместе с остальными к верстакам я уже не собирался.

Уйти к чужому хозяину и не вернуться после обеда означало самому оборвать то, что Шабров пока не оборвал вслух. Если Голутвин выставит меня за дверь, назад я приду перебежчиком, не пригодившимся и там. Ещё и мастеру, который утром решился воспользоваться моими скобами, придётся отвечать перед Шабровым.

Безопасного пути не осталось. Здесь мне больше не давали работы. Там я мог получить её благодаря собственной голове. Выбор был рискованным, но всё-таки выбором — и я его сделал.

До моста удалось добраться быстро. На середине Упы рядом глухо загрохотала телега, и, когда я пропустил её к Заречью, слобода осталась за спиной, а впереди начинался город.

Голутвина искать не пришлось. Сенька объяснил дорогу достаточно точно, да и сам двор оказался из тех, которые не прятали. Над широкими воротами висела вывеска: «Поставщикъ Двора Ихъ Императорскихъ Высочествъ». Под ней, прямо во дворе, стояли ящики. Несколько уже вскрыли, доски крышек прислонили к стене. На остальных темнели печати и московские надписи.

Я вошёл и увидел, что здесь работали иначе, чем у Шаброва, да и двор был больше. Через него таскали доски, у навеса разгружали уголь, из открытой двери доносился стук. Возле ящиков двое снимали солому с ружей и складывали её прямо под ноги.