Аверкиев появился, когда я уже складывал бумаги в папку. Он принёс свою обычную книгу и небольшую карточку, которую положил на стол лицевой стороной вверх:

– Для вас передали, Курбатов. У арсенальных ворот оставил человек от иностранного господина. Назвал вашу фамилию и просил доставить лично.

Я взял карточку. Плотная белая бумага, аккуратная печать, никакого письма. В верхней части значилось:

«Auguste Dumont, Liège»

Ниже был указан адрес гостиницы на Большой Морской. Я сразу вспомнил бельгийского негоцианта, с которым разговаривал возле прессов. Тогда он обещал предоставить сведения о поставляемом латунном листе через арсенальную контору. Однако на карточке ничего о металле не говорилось.

Внизу карандашом были приписаны две короткие строки:

«5000 fr.»

«atelier»

Я ещё раз посмотрел на них. Французское слово было мне знакомо. Мастерская.

– С оборотной стороны ничего нет? – спросил Аверкиев.

Я перевернул карточку. Обратная сторона оказалась чистой.

– Нет, ваше благородие. Только адрес, сумма и одно слово, – ответил я. – С господином Дюмоном я познакомился третьего дня. Он поставляет латунь арсеналу. Мы разговаривали о происхождении металла и сроках доставки.

– Об этом мне уже известно, – сообщил Аверкиев. – Ваш разговор происходил в мастерской, при свидетелях. А эту бумагу принесли отдельно, с просьбой передать именно вам.

Штабс‑ротмистр раскрыл книгу и нашёл свободное место на странице.

– Всякую передачу я обязан осмотреть, – пояснил Аверкиев. – Что делать с этой бумагой – ваше дело. А что именно вы с ней сделаете – уже моё.

Он взял карточку, сверил написанное и занёс в книгу имя отправителя, название гостиницы, сумму и последнее слово. Затем записал, кому и когда бумага была вручена.

– Распишитесь здесь, Курбатов, – распорядился штабс‑ротмистр.

Я взял перо и поставил подпись напротив записи.

– Карточку можете оставить себе, – сообщил Аверкиев. – Но если получите от этого господина ещё что‑нибудь, сперва предъявите. Письма, деньги, приглашения – всё проходит через меня.

– Порядок понятен, ваше благородие.

Он закрыл книгу, убрал её под мышку и направился к двери. Возле порога задержался, проверяя, запер ли дежурный соседнюю комнату, затем вышел.

Я остался с карточкой. Пять тысяч франков. По приблизительному пересчёту получалось около полутора тысяч рублей. Столько мастеровой за десять лет обычного жалованья мог и не заработать, особенно если из этих денег требовалось содержать дом. Дюмон ничего не обещал письменно, кроме обозначенной суммы и одного слова. Но смысл предложения понять было нетрудно. Собственная мастерская в Льеже, где моё имя не стояло бы строкой ниже имени хозяина, тетрадь не лежала бы в следственном деле, а возле дверей не дежурил жандарм. И Пелагее с Дуней не пришлось бы жить на деньги, которые Голутвин каждую субботу выдавал из собственного кармана.

Я положил карточку рядом с черновиком расчёта. В арсенале мне дали ведомости, по которым пришлось выяснять стоимость каждого листа латуни. Дюмон, судя по всему, тоже умел считать. Он поставлял металл для наших гильз и прекрасно понимал, что произойдёт с его заказами, если казна научится получать подходящий лист в Туле. При встрече он не предложил ни работы, ни денег. Только ответил на три вопроса о поставках. Теперь же прислал сумму, не объясняя, за какую именно работу собирался платить.

Отдельный интерес представляла запись в книге Аверкиева. Завтра или послезавтра она окажется среди служебных сведений, которые направят в Третье отделение. Полковник с Фонтанки должен был присутствовать при моём разговоре с министром. Судя по порядку, установленному после допроса, о карточке он узнает раньше, чем увидит мой расчёт патронного производства.

Я сложил черновик, убрал его в папку и проверил, не осталось ли на столе листов из арсенальной ведомости. Затем надел тулуп. Карточку я убрал за обшлаг, к Дуниной записке.

Министр спрашивал у меня, сколько стоит патрон. Дюмон ответил, сколько стою я.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Три дня после Крещения прошли почти без работы. Арсенал стоял, станки не запускали, а большинство мастеров разошлись по домам ещё накануне праздника. Мне тоже заниматься было особенно нечем. Расчёт для министра давно передали председателю комиссии, генеральское ружьё отправили заказчику, а новых распоряжений не поступало.

Аверкиев разрешил пользоваться бумагой и чернилами, но из арсенала не выпускал. У дверей по‑прежнему дежурил жандарм.

Я привёл в порядок оставшиеся записи, перечитал несколько страниц из выданных мне технических книг и даже успел выспаться. Время от времени доставал из‑за обшлага Дунину записку. Кривые буквы складывались в знакомые слова: «ВАНЯ МЫ ЗДАРОВЫ ДУНЯ». Писать она ещё только училась, потому ошибалась, зато справилась сама.

Голутвин говорил, что Пелагея продолжает вести хозяйство, а Дуня учится. Теперь у меня имелось и её собственное подтверждение. Я аккуратно сложил бумажку по прежним сгибам и убрал обратно.

Там же, под обшлагом, оставалась карточка Дюмона, но её я за эти дни ни разу не доставал. Ответить бельгийцу можно было через Аверкиева. Штабс‑ротмистр сам объяснил порядок передачи писем, и никаких препятствий для этого не существовало. Однако ничего передавать я не стал. После разговора о привозной латуни предложение торговца выглядело несколько иначе, чем при первом взгляде на указанную сумму. Дюмон собирался платить не просто за хорошего оружейного мастера. Ему было гораздо выгоднее, чтобы в Туле так и не научились делать собственный латунный лист.

В понедельник утром в арсенале началась непривычная уборка. Возле прессов убрали ящики с заготовками, подмели полы, протёрли станки и разложили инструмент по местам. Пётр Фомич лично проверил оба пресса, после чего велел принести из кладовой несколько подносов и выставить на одном из них готовые гильзы.

За соседним столом устроились двое чиновников арсенальной конторы. Перед ними лежали ведомости, латунные обрезки и весы. Один взвешивал металл, другой заносил результаты в книгу.

– Опять всё пересчитывают, – заметил Пётр Фомич, проходя мимо меня. – Вес обрезков мы им ещё третьего числа подали, а теперь требуют всё заново взвесить при свидетелях. Будто латунь за праздники прибавила.

– Пусть взвешивают, – ответил я. – Чиновникам под каждой цифрой подпись нужна. Зато потом никто не скажет, что расчёт взяли с потолка.

– Да я и не спорю, – отозвался Пётр Фомич. – Только наши весы и без свидетелей не врали.

О том, что арсенал выполнил назначенную министром сотню без моего участия, я знал ещё до праздников. Работали по оставленным мной листам, результаты записывали отдельно, а готовые изделия передали на проверку. Мне самому хотелось посмотреть, насколько хорошо мастера справились, но вмешиваться я не мог, да и не стал бы. Вся суть проверки заключалась именно в том, чтобы обойтись без меня.

Ближе к полудню в мастерской появились двое дополнительных жандармов. Один занял место у входа, второй прошёл к коридору, ведущему в помещение начальника арсенала. Аверкиев тоже пришёл раньше обычного:

– Сегодня ожидается начальство, Курбатов. Из мастерской без меня не выходить, к посетителям самостоятельно не подходить. Если понадобитесь, вас позовут.

– Кто приезжает, ваше благородие? – спросил я. – Председатель комиссии?

– Выше председателя. Остальное сами увидите, – он как всегда был немногословен.

Двое лишних жандармов достаточно ясно показывали, что речь идёт не об очередной проверке арсенальной конторы.

Рабочие к тому времени уже закончили уборку. На длинном столе у стены разместили приготовленные для осмотра гильзы, рядом положили мерное кольцо, гирю и журнал проверки.