Генерал прочитал первую запись, затем взял корпус, повернул к свету, заглянул внутрь и несколько раз провёл затвор по направляющей.

— Не заедает, — заключил генерал.

Я подвинул к нему личинку:

— Оба упора работают вместе. Сводил по краске.

Генерал сверился со второй строкой, взял личинку и провёл пальцем по пятнам доводки.

— Оба упора сразу взяли краску? — спросил генерал.

— Нет, ваше превосходительство, — покачал я головой. — Я оставил припуск. Сначала нёс один, второй цеплял только краем. Снимал понемногу, пока пятно не легло на оба одинаково.

— Сколько ушло времени? — спросил генерал.

— Два вечера, — кивнул я.

Генерал кивнул и положил личинку рядом с корпусом.

Следующим я подвинул ударник.

— Выход жала выставлен по мере, — сказал я. — После этого шестьдесят капсюлей солдатского образца. Ни одной осечки, смятия на жале нет.

— Все шестьдесят подряд? — спросил генерал.

— Три серии по двадцать, — ответил я. — После каждой осматривал ударник и донце.

Я показал третью строку. Генерал прочитал запись и только после этого взял деталь.

Так же он принял извлекатель.

— Двадцать пробных гильз. — Я показал запись об испытании. — Все двадцать механизм извлёк сам.

Генерал поддел ногтем зацеп:

— Рукой не помогали?

— Ни разу, ваше превосходительство. — Я покачал головой.

Последней осталась пружина. Я положил её перед генералом.

— Тысяча сжатий на рычаге. Длину проверил до испытания и после. Пружина не осела.

Генерал провёл ногтем вдоль кромки пружины, положил её обратно и снова взял личинку.

— Покажите упоры ещё раз, мастер Курбатов, — попросил генерал.

Я подал личинку. Генерал повернул её к свету и несколько секунд сравнивал одинаковые пятна на обоих упорах:

— Кто учил вас так принимать работу, Иван Тимофеевич?

— Отказы, ваше превосходительство, — ответил я. — Каждый отказ показывает, какой проверки не хватило перед ним.

— Дорогой учитель, — заметил генерал.

— Поэтому лучше расплачиваться с ним железом в тисках, а не людьми после выстрела.

Генерал поднял на меня глаза. Затем положил личинку точно на её прежнее место и закрыл тетрадь.

— Вы обещали пять проверенных деталей, — сказал генерал. — Я вижу пять деталей, порядок испытаний и записанный результат для каждой. Срок выдержан, мастер Курбатов.

Голутвин, всё это время молча наблюдавший за приёмкой, шагнул ближе.

— Мы ему и угол отвели, и инструмент дали, ваше превосходительство, — сказал Голутвин. — Во дворе мастеру есть где развернуться.

— И правильно сделали, Афанасий Петрович, — ответил генерал. — Место дали вы. Порядок принёс он. Не держите такого человека в подручных.

Голутвин посмотрел на меня уже не так, как утром. За его спиной молчал весь двор. Слово «мастер» услышали все, и на этот раз никто не назвал меня мерщиком.

Генерал закрыл тетрадь и вернул её мне.

Я сложил детали обратно на холстину. Генерал дождался, пока я закончу, и кивнул в сторону ворот.

— Проводите меня, мастер Курбатов, — сказал генерал.

Голутвин тоже двинулся было следом, но генерал остановил его:

— Одну минуту, Афанасий Петрович. Мастера вашего я скоро верну.

Голутвин остался возле верстака, а мы с генералом пошли через двор. Под сапогами поскрипывал свежий снег. За спиной снова застучали молотки, и к тому времени, когда мы дошли до ворот, Голутвин уже не мог слышать нашего разговора.

У самых саней генерал остановился и повернулся ко мне.

— Теперь то, что вам надо знать до комиссии. От мастерового образец не примут. Представить его должен хозяин заведения. От его имени пойдут бумаги, с него потребуют исполнения обязательств.

Я посмотрел на извлекатель в своей руке. Даже не заметил, как унёс его со стола.

— Поэтому в письме я указал мастерскую купца Голутвина. — Генерал поправил перчатку. — А вас назвал создателем, Иван Тимофеевич.

— Значит, Голутвин представит образец, а я объясню, как он устроен?

Генерал задержал на мне взгляд.

— И докажете, что он годится для службы. На это у вас хватит уверенности?

Я разжал ладонь. На коже отпечатался край извлекателя.

— Уверенности хватит, ваше превосходительство. — Я поднял глаза на генерала. — И за свою работу перед комиссией отвечу.

Генерал кивнул и взялся за край саней.

— Тогда доводите до выстрела. Я позабочусь, чтобы ваш образец попал на испытания.

Я посмотрел на извлекатель. Неделю назад он был чертой на бумаге. Теперь лежал у меня на ладони — готовый, проверенный. Ещё четыре детали ждали на верстаке.

Я снова сжал извлекатель в ладони. Путь к комиссии был открыт.

Теперь предстояло собрать ружьё, которое даст мне первый армейский заказ.

Генерал поставил ногу на полоз, а я шагнул следом.

— О результате первой стрельбы через Афанасия Петровича сообщить, ваше превосходительство? — уточнил я.

— Сообщите, — подтвердил генерал, обернувшись. — И запишете, как прошла проба. Сколько выстрелов, какие неисправности. Всё, без утайки.

— Мне самому знать надо, где недоработал, — заверил я. — Перед комиссией скрывать поздно будет.

Генерал задержал на мне взгляд и одобрительно кивнул.

— Вот и проверьте как следует, мастер Курбатов.

Денщик откинул полость. Генерал сел, укрыл ноги, и через минуту полозья заскрипели по свежему снегу.

Я постоял, пока сани не свернули за угол, после чего вернулся к своему месту. На холстине лежали пять проверенных частей. Каждая сама по себе делала то, что должна, но образца среди них всё равно не было.

Корпус пока сидел на старом обрезке из сарая. Обрезок был из лома, а откуда именно попал туда, я не знал. Вполне мог оказаться из тех же казённых частей, которые прежний Ванька таскал Мокею. Перед комиссией такое железо показывать нельзя. Тем более теперь, когда вместе с ней ехал ревизор сверять списанный лом. Поставить перед ним неизвестный ствол значило самому принести вещь, происхождение которой я объяснить не смогу.

Нужна была казённая шестилинейка, и такая, чтобы на вопрос «откуда?» отвечала бумага. Как получить её законно, я понятия не имел. Подручному казённое ружьё никто не выдаст. Это было первое.

Вторым был патрон. Под него у меня пока не было ни одной готовой гильзы. Старые матрицы годились только на первые переходы. Последнюю, под шесть линий, ещё предстояло сделать.

Ну и третьим вопросом был порох. После ночного выстрела Голутвин сказал ясно: стрелять только при нём.

Ну и самое главное — время. Сегодня четверг, а в понедельник сход. После Введенья — комиссия. Оставалось три дня.

Я сложил части обратно на холстину. Последняя фраза генерала тоже была частью задачи. От хозяина заведения — значит, и дверь была одна.

Голутвин всё ещё стоял возле моего верстака. Пока мы говорили у ворот, он ни разу к нам не подходил. Я убрал извлекатель на место и подошёл к нему:

— Афанасий Петрович, вечером поговорить надо, — я подошёл к Голутвину и понизил голос. — С глазу на глаз.

Голутвин посмотрел на меня, затем на ворота, за которыми исчезли генеральские сани.

— После работы зайдёшь в контору, — распорядился хозяин. — Там и потолкуем.

Вечером приказчика в конторе уже не было. Голутвин отпустил его сам. Когда я вошёл, книга лежала перед хозяином закрытой.

— Садись, мастер Курбатов, — произнёес он без эмоций.

Я сел напротив и сразу принялся говорить о деле:

— Чтобы собрать образец для комиссии, мне нужна казённая шестилинейка, — я загнул первый палец. — Выданная мастерской под расписку. На обрезке из сарая показывать нечего: спросят, откуда ствол, — и ответить будет нечего. Ещё нужны порох для пробы и два дня на сборку. Стрелять буду при вас, как уговаривались.

Голутвин сразу нахмурился.

— Казённую, целую винтовку?

— Целую, Афанасий Петрович, — я кивнул. — Чтобы и ствол, и ложа были от одного ружья, а само оно числилось за мастерской. Тогда на вопрос, откуда взяли, у нас будет бумага. Ваше охотничье ружьё комиссия в армию не возьмёт. Ей надо показать, как переделать те винтовки, что уже стоят у солдат. Оставим штатный ствол, возьмём тот же заряд и ту же пулю. Пусть проверят, что после переделки ружьё стреляет исправно, а заряжается быстрее. Тогда уже можно говорить о заказе.