Голутвин постучал пальцами по столу.

— Целая казённая шестилинейка — не железка из дворового лома, Курбатов, — заворчал он. — Её по книге выдадут и по книге обратно потребуют. Если винтовку дадут под мою расписку, отвечать за неё буду я.

Он поднялся и прошёл вдоль стола.

— Подряд на заводе мой, бумаги мои там знают, — продолжил Голутвин. — Не успею винтовку во двор принести, как на приёмке уже будут знать: Голутвин взял шестилинейку под переделку. А ведь я сам велел, чтобы до комиссии про твой затвор никто не проведал.

— Бумага выдаст винтовку, а не затвор, — заметил я.

Голутвин остановился.

— Спросят, зачем взял, — возразил Голутвин.

— Скажете: для опытной переделки к комиссии, — ответил я. — Это правда. Как именно переделываем, в выдачной бумаге писать незачем. А за три дня даже тот, кто догадается, повторить ничего не успеет.

Голутвин посмотрел на меня, ещё раз беззвучно пересчитал всё и вернулся за стол.

— Ладно, — решил он. — Как достать винтовку, моя забота. К утру узнаю. Но если дадут, выдадут мастерской и под мою ответственность.

Голутвин открыл книгу, нашёл нужную страницу и поднял на меня глаза.

— Поэтому пойми сразу, Курбатов: винтовка будет числиться за мастерской, — предупредил хозяин. — Значит, и образец пойдёт от мастерской.

Он всё ещё опасался, что я воспользуюсь его помощью, а к комиссии выйду один. По-купечески понятно: деньги его, люди его, ответственность за казённую винтовку тоже его. Упустить возможный заказ после всех этих хлопот ему не хотелось.

Только обводить его вокруг пальца я не собирался. Мне нужны были и его мастерская, и связи, и деловая хватка. Одному хорошую винтовку собрать можно. Вооружить ею армию — совсем другое дело. Ради этого стоило дать Голутвину заработать: была бы выгода, он сам найдёт и людей, и станки, и деньги на расширение.

— От мастерской, — я спокойно кивнул Голутвину. — Вместе сделаем, вместе и представим.

Он кивнул удовлетворённо, но я не закончил:

— Но безымянным ружьё не пойдёт. В бумаге будет записано: работы оружейного мастера Ивана Курбатова.

Голутвин прищурился:

— Мастером себя назначаешь?

— Имя ставлю под своей работой, Афанасий Петрович, — ответил я. — Если ружьё не выстрелит, оно останется там же.

Голутвин помолчал, затем кивнул.

— Это по совести, — согласился Голутвин. — Запишем: «Из мастерской купца Голутвина, работы мастера Курбатова». Мне твоё имя теперь не мешает — оно моему двору цену прибавляет.

— Тогда договорились, — сказал я.

О письме в Петербург я пока говорить не стал. Сперва надо было собрать и испытать ружьё. С чертежом тоже торопиться не стоило: для одного образца хватало моих рук, а когда дойдёт до партии, по нему предстояло работать другим мастерам. К тому времени каждый размер должен быть проверен.

Голутвин перевернул страницу и задержал палец на одной из записей.

— Ты мне в среду так и не сказал, во сколько такая переделка обойдётся, — напомнил хозяин. — Одно ружьё мы соберём. А если сотню закажут?

— Первый затвор я делал неделю по вечерам, — я загнул палец. — Но заодно подбирал размеры, делал инструмент, проверял каждую деталь. На следующем ружье эту работу повторять уже не придётся. Железо и латунь у меня записаны. После стрельбы станет ясно, что ещё нужно довести, — тогда и посчитаем партию.

Голутвин поморщился и откинулся на спинку стула.

— А если на стрельбе твой затвор не заработает? — хозяин испытующе посмотрел на меня.

— Найду причину и исправлю, — я выдержал его взгляд. — Затем испытаем снова. Вам ведь нужна цена исправного ружья, Афанасий Петрович. Вот её и назову.

Голутвин посмотрел на меня исподлобья и хмыкнул.

— Ладно, — решил Голутвин. — В воскресенье после обедни стреляем за двором. Я буду сам, и закончить надо засветло.

— К воскресенью соберу, — сказал я.

— Завтра и в субботу охотничий заказ Ладыгина не трогай, — распорядился Голутвин. — Эти два дня отдаю на шестилинейку. Ложевщика бери.

Он снова открыл книгу и нашёл строку с генеральским заказом.

— Срок к Крещению я не двигаю, — предупредил Голутвин.

— И не надо, — ответил я. — Два дня верну вечерами на следующей неделе.

Палец Голутвина остался на строке.

— Захара попросишь сам, — продолжил Голутвин. — Если согласится, от дневной работы я его освобожу.

— С Захаром Кузьмичом сам поговорю, — я кивнул.

Хозяин мог распорядиться временем Захара Кузьмича, но не его участием. Войти в дело с непробованным затвором старик должен был сам.

Голутвин закрыл книгу.

— А утром я сам пойду хлопотать о винтовке, — добавил он.

В пятницу с утра я начал с матрицы. Первые переходы гильза могла пройти через старые, те самые, которыми я пользовался ещё для охотничьего патрона. Последней не было. Под шесть линий пришлось делать новую, заодно выточил пуансон. Доводил так же, как раньше: пока ноготь не перестал чувствовать переход. Потом сделал новое кольцо.

К обеду Голутвин вернулся. Винтовку он принёс завёрнутой в холстину, в другой руке держал бумагу и положил всё на мой стол.

— Дали.

Я сначала взял бумагу. Из написанного меня интересовали две строки:

«…выдана мастерской купца Голутвина… винтовка шестилинейная… при ней тридцать боевыхъ патроновъ.»

Голутвин поставил рядом коробку, открыл, и я увидел бумажные патроны. Он тут же закрыл крышку.

— Патроны будут в конторе.

И унёс коробку с собой, но у двери остановился.

— Капсюли возьмёшь у приказчика, сколько надо, запишет на мастерскую. В конторе записали: «мастерской купца Голутвина». Комиссия, говорят, во вторник на заводе будет.

— Понял, — кивнул я и развернул винтовку.

Казённому железу верить только потому, что оно казённое, смысла не было. Сначала нужно проверить канал: на свет, потом по линии. Ствол оказался прямой. Клеймо стояло на месте, и железо было хорошее.

После обеда я позвал Захара Кузьмича.

— Захар Кузьмич, казну резать надо. Ствол казённый, по расписке, испортить нельзя.

Он подошёл, посмотрел на винтовку, потом на бумагу.

— Где резать?

Я показал свою метку. Отмерял снаружи по корпусу и тому, что уже сделал на обрезке. Захар поставил ствол в тиски, сначала вывернул казённый винт, после чего взял меру. Длину резьбы проверил дважды, после этого ногтем сдвинул мою метку на волос к дулу. Снаружи этого увидеть было нельзя.

Я проверил и кивнул.

Захар Кузьмич ещё раз посмотрел на черту, затем на меня.

— Отрежешь — назад не приставишь, — предупредил Захар Кузьмич.

— Поэтому я её дважды отмерил, — ответил я. — И металл на пригонку оставил.

Захар Кузьмич кивну с уважением и взял инструмент. Матвей проходил мимо с колодкой в руках, но остановился и смотрел до тех пор, пока отрезанная казённая часть не легла на верстак.

— А если не сойдётся? — спросил Матвей.

— Сойдётся, — ответил я. — Я не один срез мерил. Вся цепь сведена: ствол, корпус, личинка и гильза. Теперь нужно не угадывать, а выдержать размеры.

Матвей ещё немного постоял, посмотрел на новый срез и ушёл к своему месту.

Резьбу под корпус я нарезал уже от него — по настоящему стволу, а не по старому обрезку, на котором испытывал детали. Казённый винт с хвостом Голутвин унёс в контору и положил рядом с выданными патронами. Всё снятое с казённой винтовки оставалось на счету.

До ночи я занимался гильзами. Латунные кружки один за другим проходили первые матрицы. Между переходами я ставил донце в воду и отжигал вытянутые стенки: латунь должна была снова поддаваться металлу, а донце — сохранять твёрдость.

Последней шла новая матрица под шесть линий. Первая гильза прошла туже охотничьих, но именно такого усилия я и ждал. К десятой рука уже запомнила его. В донце каждой гильзы я сделал капсюльное гнездо, затем пропустил все десять через кольцо. После первой проверки перемешал их и проверил снова. Ни одна не застряла и ни одна не прошла слишком свободно.