Захар Кузьмич кивнул. Проверять он не пошёл, хотя стол был в нескольких шагах. Стрелок уже закрыл затвор с новой иглой. Следующий патрон сработал с первого раза. Возле стола заговорили громче.

— Пиши, — сказал Ковригин.

Писарь наклонился над листом. Я ожидал услышать про иглу.

— При очередном выстреле отмечено замедление воспламенения по сырости патрона, — продиктовал Ковригин.

Карандаш заскрипел.

— После замены патрона действие механизма исправное.

Писарь поднял голову:

— Иглу же меняли.

Ковригин посмотрел на лежавшую на столе старую иглу:

— По осмотру она исправна. Замена произошла для продолжения опыта.

Писарь записал.

Ящик всё это время оставался у меня в руках. Пальцы затекли уже давно, а теперь острый край доски давил на нижние фаланги, и я чувствовал каждую из них отдельно. Можно было перехватить ящик. Можно было поставить его возле ноги хотя бы на несколько секунд. Я не сделал ни того, ни другого. Чтобы сменить хват, пришлось бы переместиться между Голутвиным и людьми у стола, а ставить ящик мне вообще запретили.

Ковригин продолжал диктовать, будто замена иглы ничего не меняла. Я остался возле ящика. Подойти к столу без приглашения означало бросить хозяйские образцы и вмешаться туда, где моего мнения не спрашивали. Да и нужное я уже увидел.

Отстрел продолжился. С новой иглой ружьё снова заработало, но из канала ещё несколько раз выбивали обгоревшую бумагу. После очередного выстрела стрелок заметно отвёл лицо от казны. Картина складывалась сама: оружие действовало, пока его чистили, берегли и снабжали запасными деталями.

Наконец Голутвин обернулся ко мне:

— Курбатов, неси образцы.

Я понёс ящик к столу. Поставить его разрешили только тогда, когда понадобились образцы хозяина. Пальцы разогнулись с трудом. Я провёл большим пальцем по ладони, возвращая чувствительность, и начал доставать завёрнутые детали.

Испытательное ружьё лежало в двух шагах, а старая игла осталась рядом с ним. Захар Кузьмич проходил мимо и на секунду задержался возле стола. Посмотрел, как стрелок вытирает затвор ветошью, как другой человек складывает использованные принадлежности обратно в коробку.

— Так оружие держат, когда оно не своё, — сказал он негромко и пошёл дальше.

Я развернул следующий образец — ружейный замок работы двора Голутвина — и положил его перед приёмщиком.

К вечеру мы вернулись во двор. Кузнечный угол снова оказался заперт. Я один раз дёрнул навесной замок — скорее по привычке, чем в надежде. Новая скоба держала крепко. За дверью остались наковальня, тиски, мои матрицы и всё, что за несколько месяцев превратило пустой угол в моё рабочее место. При необходимости ключ можно было выбить у приказчика, сославшись на работу по распоряжению Голутвина. Хозяин сам оставил это исключение в книге. Но сегодня кузня мне не требовалась. Прежде чем снова браться за металл, следовало решить, что именно я собираюсь сделать и во что это обойдётся двору. Сегодняшний вечер предназначался для расчётов и плана.

Домой я пришёл засветло. Пелагея уже поставила на стол ужин. Дуня что-то рассказывала ей возле печи, но, когда я сел, быстро закончила. После еды бабка убрала посуду, а сестра вскоре легла. Я достал из сундука чистый лист, карандаш и положил рядом выпуск.

Открывать его не стал. На стрельбище я увидел достаточно. Сначала провёл посредине листа вертикальную черту.

Слева написал: «Ружьё», справа: «Затвор».

Начал с ружья. Голутвин собирался показывать комиссии то, что будет выгодно двору. Значит, новое охотничье ружьё ему можно было продать не как мою затею, а как хозяйскую работу. Хороший бой, быстрая зарядка, нормальный внешний вид. То, что можно поставить перед приезжим человеком и не объяснять, зачем оно нужно. А хозяйская работа, по словам самого Голутвина, работой считалась всегда.

Я записал ниже: ствол. Новый делать с нуля было слишком долго. Нужен готовый, хороший, уже проверенный по каналу. Возможно, один из тех, что шли под очередной заказ.

Следующая строка: ложе. Тоже не моя работа. Ложевщик сделает быстрее и лучше. Значит, считать надо, сколько его работа будет стоить двору. Дальше — запирание. Вот здесь уже начиналось моё. Переломное ружьё было проще всего. Такой принцип во дворе знали, Никанор делал колодки, ствольщики — крюки. Не требовалось одновременно учить людей пользоваться новым оружием и делать его. Менять следовало только то, ради чего я вообще начинал: менять патрон и работу казны.

Я написал: извлечение. С гильзой после выстрела это становилось отдельной задачей. Первая пробная вышла из обрезка туже, чем вошла. Для одного выстрела терпимо. Для ружья, которое собираются показывать комиссии, — нет. Нужен был выбрасыватель или хотя бы простой зацеп, который вытолкнет гильзу при открывании. Я поставил рядом короткую отметку.

Теперь правая колонка: переделочный затвор. Здесь нельзя было брать готовое охотничье ружьё за основу. Комиссия ехала смотреть именно переделочные системы. Значит, нужен старый ствол и старая ложа, а вся новая работа должна собраться у казны. Я нарисовал сбоку короткий прямоугольник: скользящий затвор. Он должен отойти назад, открыть казну, принять патрон, вернуться вперёд и запереться. Для этого нужен был отдельный упор, который держит выстрел не на резьбе и не на одном крюке.

Я добавил ещё одну линию: боевая личинка. Слово из прежней жизни подошло слишком хорошо, чтобы искать другое. Та часть, которая поворачивается и своими выступами берёт нагрузку на себя. Пока я нарисовал только два выступа. Количество, форма, угол поворота, металл — всё это ещё требовало проверки. Рисовать подробнее означало бы выдавать предположение за решение, потому я оставил место пустым.

Ниже записал: экстракция. Потом: патрон. Тут шпилька уже не годилась. В охотничьем ружье её можно было оставить ещё на одну пробу: там мне требовалось доказать гильзу и запирание. В скользящем затворе боковая шпилька только мешала. Патрон должен был вставляться как угодно, а удар идти сзади. Значит, центральный бой. Понадобится другое донце, другой капсюль, другой ударник. И прежде чем всё это вставлять в ружьё, каждую часть придётся отдельно заставить работать.

Я отложил карандаш. Получалось две работы, и они мешали друг другу меньше, чем казалось сначала. Охотничье ружьё можно было делать открыто. Под заказ хозяина, на его дворе, его железом и руками его мастеров. Оно возвращало мне то, чего я лишился после ночного выстрела: вечера, кузнечный угол и возможность снова пробовать.

Переделочный затвор давал другое. Если комиссия увидит только игольчатую, спорить с ней сейчас было бессмысленно. Люди с положением уже выбрали, что будут испытывать, и человек у ящика это решение не изменит. Но сегодня на стрельбище у игольчатой уже лежала запасная игла. Когда-нибудь таких запасных перестанет хватать. Не надо было доказывать им сегодня, что система хуже другой. К тому дню, когда её снимут, требовалось иметь готовую вещь и фамилию, которую кто-нибудь согласится произнести рядом с ней.

Я снова посмотрел на обе колонки. Без хозяйского ружья мне не вернуть ни угла, ни вечеров. Без затвора мне нечего показать комиссии.

Теперь предстояло считать не детали, а цену замысла: металл, чужую работу и потраченные вечера. Наталья Гавриловна уже показала, как мало значат штуки, пока их не переведёшь в рубли и время.

Я перевернул лист и начал заново. Для охотничьего ружья нужны были ствол, работа ложевщика, колодка, крюки, запирание и механизм извлечения. Часть этого двор и так делал каждый день. Значит, цена была не в том, чтобы изготовить всё, а в том, сколько обычной работы придётся отложить ради моей. Плюс мои вечера, если угол откроют. Латунь для гильз тоже стоила денег. Мокеевский лист кончится быстро, а следующую партию брать у него просто так уже не получится.

Я провёл черту. Затвор выходил дороже. Не потому, что металла больше. Его как раз требовалось немного. Зато почти каждая деталь была новой: корпус, личинка, ударник, извлекатель, пружина и патрон. И каждая могла оказаться неправильной с первого раза. Рядом я записал количество вечеров, которые готов был потерять на пробах. Потом перевёл их в деньги так, как считала Наталья Гавриловна: если один вечер ушёл на мою работу, значит, в этот вечер я не сделал что-то другое. Число мне не понравилось. Я зачеркнул и посчитал снова, но лучше не стало.