— В моей мастерской, ваше высокоблагородие, — выступил вперёд Голутвин.

— А система чья? — спросил полковник.

Афанасий Петрович ответил без малейшей паузы:

— Система мастера Ивана Тимофеевича Курбатова. Он её составил и сам вёл всю работу.

Полковник повернулся к секретарю.

— Записывайте: «Образецъ системы мастера Ивана Тимофеевича Курбатова, изготовленный и представленный мастерской тульскаго купца Голутвина», — продиктовал полковник.

Перо зашуршало по бумаге. Секретарь писал медленно, не сокращая ни одного слова.

За последние месяцы мою фамилию вносили в долговую книгу, жандармскую справку и список на отдачу. Теперь её впервые писали под вещью, которую создал я сам.

— Прочтите запись, — распорядился полковник.

Секретарь прочёл написанное вслух. Никто не поправил ни одного слова.

Полковник положил ружьё на стол и посмотрел на меня.

— Сколько вам лет, мастер Курбатов? — спросил полковник.

— Семнадцать полных, ваше высокоблагородие, — я спокойно выдержал его взгляд.

Полковник перевёл взгляд на Голутвина.

— Семнадцать? — переспросил полковник.

— По моей книге всё верно, ваше высокоблагородие, — подтвердил Голутвин. — И мастером он назван по работе, не по возрасту.

Полковник несколько секунд смотрел на открытый затвор, затем взял ведомость и сверил результаты.

— У мастера Курбатова десять выстрелов за минуту, у казённого стрелка дважды по двенадцать, — подвёл он итог. — Ни осечек, ни задержек. Значит, преимущество образца подтвердилось и в чужих руках. Все три серии внесите в окончательную ведомость.

— С указанием стрелков, ваше высокоблагородие, — секретарь сделал пометку возле записей.

— Непременно, — полковник вернул ему лист. — В Петербурге должны видеть, кто стрелял и сколько раз повторили пробу.

К столу принесли листы с мишеней и разложили рядом с записями соответствующих серий. Полковник осмотрел пробоины, затем уступил место одному из членов комиссии. Тот склонился над столом, сравнивая результаты.

— По кучности возражений нет, — заключил он, выпрямляясь. — Прибавка в скорости не пошла в ущерб стрельбе.

— Патроны соответствуют представленным образцам? — уточнил второй член комиссии, указав на оставшиеся боеприпасы.

— Для каждого образца свой, по ведомости, — ответил секретарь. — У Курбатова гильза латунная, своей работы.

Член комиссии нагнулся к ящику, достал стреляную гильзу и повернул её донцем к свету. Вмятина от жала стояла ровно посредине капсюля.

— Капсюль ружейный?

— Солдатский, из лавки, — ответил я. — Гнездо и наковаленка в донце.

— Сколько таких гильз в день?

— Я один, по вечерам, — пять. Хороший мастер — пятнадцать. Армии этого мало, ваше высокоблагородие. Гильзу надо делать на заводе.

Полковник взял у него гильзу и положил рядом с ружьём.

— Патрон — отдельная статья. Пусть Петербург смотрит и его.

Офицер просмотрел запись и кивнул.

Полковник снова взял ружьё и проверил патронник, потом подал его заводскому мастеру. Тот провёл затвор несколько раз, уже быстрее, чем прежде. После последнего хода задержал рукоять в переднем положении и посмотрел на место запирания:

— После стрельбы не повело.

— Осмотрите всё, — сказал полковник.

Ружьё ушло по рукам комиссии. Никто не торопился, они изучали весь механизм. Я же стоял у стола и ждал. Когда оружие вернулось, полковник сам положил его перед секретарём:

— Решение комиссии внесите в журнал. Образец системы Курбатова опечатать и вместе с патронами представить в Петербург на полные испытания.

Секретарь начал писать. У края стола уже появился шнур, и писарь достал сургуч. Один из членов комиссии ещё раз просмотрел журнал испытаний, который я привёз из мастерской, и положил его рядом с ружьём.

Полковник провёл пальцем по свежей строке:

— Значит, к тому, что мы неделю назад утвердили, придётся писать дополнение.

Я взял ружьё, когда мне его подали, проверил, что патронник пуст, и оставил затвор отведённым: комиссии нужен был образец в безопасном состоянии. Потом положил ружьё на сукно.

Писарь обвёл шнур вокруг спусковой скобы и корпуса затвора. Сургуч лёг на узел. Секретарь подвинул журнал ближе к полковнику, и тот поставил подпись. Следом расписался ещё один член комиссии. Ружьё переложили в футляр, но крышку пока не закрыли. Секретарь ещё раз перечитал последнюю запись.

Там рядом стояли две фамилии: моя и Голутвина. Одна — у системы, другая — у мастерской.

Когда футляр с опечатанным ружьём унесли, народ у столов начал расходиться. Комиссия ещё оставалась у мишеней. Секретарь собирал журналы, заводские спорили уже между собой, но тише прежнего. Я убрал свои бумаги в папку и отошёл к ограде, чтобы не мешать.

Через некоторое время я заметил ревизора, который пришёл со стороны завода с двумя книгами под мышкой и сложенным листом в руке. Остановился возле полковника, дождался, пока тот освободится, и положил бумаги на край стола. Я стоял достаточно близко, чтобы слышать.

— По тем записям, что вчера передали, первые числа сошлись, — сказал ревизор. — Дата разрыва есть в приёмной книге. Через три недели остатки того ствола действительно проведены в лом.

Полковник посмотрел на раскрытую страницу:

— Что по вывозу?

— Ищу по отдельной книге, но клейма уже сверили. — Ревизор достал из бумаг лист: — На ружье, которое купил молодой господин, заводское клеймо совпадает с серией. Приёмное тоже настоящее. По списку этот ствол числится забракованным и списанным.

Полковник перелистнул страницу:

— А покупатель?

Ревизор подвинул сложенный лист:

— Расписка нашлась. Имя, сумма, число. Куплено не на заводе.

Больше он ничего не добавил: ни зачем ствол вышел со двора, ни через чьи руки прошёл. Пока были только числа. Но три вещи уже сошлись независимо друг от друга: дата, клеймо, расписка. Я посмотрел на ограду. Ковригина там уже не было.

Ревизор закрыл одну книгу и забрал вторую:

— Завтра продолжим по вывозу и складу. Там станет видно, где строка расходится с железом.

Полковник кивнул и вернулся к делам комиссии. Меня больше не звали, и правильно. Я указал место, где сходились клеймо, дата и расписка. Дальше доказательство должно было обходиться без моих объяснений. Чем меньше в нём оставалось от слова Курбатова, тем труднее было Ковригину назвать всё выдумкой.

Я стоял в стороне и слушал, как ревизор с помощником сверяют заводские книги. Ещё вчера правду можно было держать только в руках — в виде калибра, обломка или ствола с чужого ружья. Теперь она переходила в числа и строки, которые уже нельзя было спрятать обратно в лом.

Вечером в конторе было тише, чем утром. Рабочие разошлись; только за стеной мастерской изредка звякало железо. Перед Голутвиным лежали мои расчёты, журнал и лист с размерами затвора. Лиза стояла у двери с книгой в руках и молчала.

Афанасий Петрович нашёл сегодняшнюю запись, перечитал её и закрыл журнал.

— В Петербурге образец могут завернуть, — сказал Голутвин.

— Могут, — согласился я.

— Могут продержать бумаги месяц, два, а потом потребовать второй образец, — продолжил Голутвин.

— Поэтому второй нужно начинать сейчас, — ответил я. — Пока первый ещё разобран у меня в голове, а калибры не убраны в ящик.

Голутвин посмотрел на меня внимательнее:

— Вот теперь говоришь по делу.

Он придвинул к себе лист с размерами.

— Если заказ дадут, придёт он на мой двор, — напомнил Голутвин.

— Заказ придёт на ваш двор, — кивнул я. — Система останется моей. Сегодня это внесли в ведомость и прочли вслух.

Голутвин спорить не стал. Он провёл пальцем по таблице.

— Записано, — признал Голутвин. — Теперь поговорим о том, как это делать не по одному.

Вот здесь начинался настоящий разговор. Один удачный образец можно было вытянуть терпением, лишней неделей и собственными руками. Производство начиналось там, где второй затвор выходил таким же, как первый, десятый — как второй, а пятидесятый не зависел от того, кто утром точил резец.