— Пока нечем, — ответил я.

Матвей от удивления даже положил мерку на верстак.

— Совсем нечем? — переспросил он. — Ты полтора месяца весь двор учил правильно мерить. Неужто до ствола не доберёшься?

— Доберусь, — уверенно ответил я. — С мерками закончили. Теперь возьмёмся за стволы.

Матвей ещё раз оглядел стволы у стены, будто пересчитывал их заново, и понёс проверенные мерки обратно. У двери обернулся, но спрашивать больше не стал. Я вернулся к плите, хотя думал уже о стволах. Прежде чем придумывать для них новую проверку, следовало понять, какой именно изъян искать. Ответить на это ствол мог только выстрелом.

К полудню работа снова остановилась. Голутвин велел вынести за двор всю вторую дюжину. До московского возврата он, похоже, считал достаточным, чтобы ружьё прошло обычную приёмку и собралось как следует. Теперь появился ещё один пункт: как ружьё держит бой…

За стеной поставили белёную доску с чёрным крестом. Приказчик принёс журнал и мел. Захар Кузьмич взял первое ружьё. Стрелять поручили ему, и никто этому не удивился. Он проверил ружьё, зарядил и отошёл к месту. После выстрела приказчик подошёл к мишени, посмотрел осыпь, поставил отметку в журнале и подновил побелку. Потом второе, третье.

— Кучно кладёт, — сказал кто-то за спиной.

— Потому что Кузьмич кладёт, — отозвался ложевщик. — Дай мне так стрельнуть, я тебе и в забор не попаду.

Первые шесть ружей положили дробь почти одинаково: чёрный крест раз за разом оставался в середине осыпи. После шестого выстрела зрители начали терять интерес. Двое рабочих отошли обратно к воротам — смотреть, как повторяется один и тот же результат, им надоело.

Седьмое ружьё Захар Кузьмич поднял к плечу так же, как предыдущие. Я стоял немного сбоку и смотрел уже не на него, а на мишень. Выстрел прогремел, дым ушёл в сторону. Несколько дробин легли возле самого креста. Основная осыпь собралась правее и чуть ниже. Не настолько далеко, чтобы человек без сравнения сразу назвал ружьё негодным. Но достаточно, чтобы крест оказался уже не в середине. Захар Кузьмич опустил ствол.

Приказчик подошёл к доске, остановился и не сразу взялся за мел.

— Мимо, что ли? — спросил кто-то от ворот, и на него тут же зашикали.

— Записывай, что косит, — сказал Голутвин.

Приказчик поставил в журнале отметку. Захар Кузьмич взял следующее ружьё. Отстрел продолжили.

Подробно смотреть дальше уже не требовалось. К концу дюжины нашлось ещё одно. Оно уводило в другую сторону, но результат был тот же: осыпь ложилась не туда, куда смотрело ружьё. Десять прошли испытание, а два — нет.

Голутвин сам подошёл к мишени и долго рассматривал две смещённые осыпи. Затем вернулся к ружьям.

— Два из дюжины бьют в сторону, — сказал Голутвин.

— Два, — подтвердил я. — Остальные десять держат бой. А по посадке годны все двенадцать.

— В Москве посадку хвалить не станут, — заметил Голутвин. — Там из ружья выстрелят.

— И правильно сделают, — ответил я. — Только посадка и бой — две разные вещи. Первую мы уже исправили. Теперь нашли вторую.

Голутвин посмотрел на отложенные ружья.

— Первая дюжина уже ушла, — напомнил он. — Если там такие же?

— Ту дюжину мы уже не вернём, — ответил я. — Зато эта со двора не выйдет, пока не найдём причину.

Я поднял одно из двух отложенных ружей. Ещё месяц назад каждый ствол был намертво связан со своей колодкой ручной пригонкой. Чтобы понять, какая деталь виновата, пришлось бы разбирать ружьё, пилить, снова собирать и всё равно спорить. Теперь стволы можно было поменять местами за несколько минут.

— Я вписал субботнюю поверку в наряд, — сказал Голутвин. — Покажи, чем она поможет здесь.

— Переставим эти два ствола на колодки тех ружей, которые бьют правильно, — объяснил я. — А два исправных ствола поставим сюда и снова отстреляем. Если отклонение уйдёт за стволами — дело в них. Если останется на прежних ружьях — будем проверять колодки и ложи.

Голутвин перевёл взгляд с меня на четыре ружья.

— За один отстрел узнаешь? — спросил он.

— За два, чтобы исключить случайность, — ответил я. — Раньше мы могли только гадать. Теперь детали взаимозаменяемы, и каждая сама покажет, где сидит ошибка.

Голутвин помолчал, затем закрыл журнал.

— Делай, — распорядился он. — А ты записывай, какой ствол куда поставили.

— Запишу, — ответил приказчик.

Никанор Лукич подошёл от ворот и остановился возле ружей.

— Колодки мои, — сказал он. — Проверяй с них.

— Проверю всё, Никанор Лукич, — ответил я. — Но вину заранее ни на кого вешать не будем. Ошибка держится не за имя мастера, а за деталь. Сейчас поменяем детали местами и посмотрим, за какой она пойдёт.

Никанор Лукич несколько секунд смотрел на меня, затем взял первое исправное ружьё.

— Говори, что снимать, мерщик, — сказал он.

— Начнём с этого ствола, — ответил я.

Ещё недавно мастера спорили бы, чей напильник виноват. Теперь они ждали, что покажет проверка. Именно ради этого я и потратил полтора месяца на плиты и мерки.

Он не посмотрел на меня. Только взял одно из негодных ружей, переломил его и положил колодку на край верстака. Больше Никанор Лукич ничего не сказал.

Я унёс оба ружья обратно в мастерскую и разобрал у своего верстака. Колодки отложил отдельно. Сначала прошёл их по общей мере, потом ещё раз проверил посадочные места. Обе укладывались в границы.

Стволы пошли следом. Проверил казённый срез. Потом наружный размер у казны, в середине и ближе к дулу. Прошёл по длине ещё раз, уже медленнее. Толщину стенки снял там, где мог достать, и сравнил между собой. Однако ничего не обнаружил. Первый ствол был годен, второй тоже.

Матвей стоял рядом и следил за моими руками. Я снова собрал первое ружьё. Ствол сел в колодку без усилия. Закрыл, открыл, проверил стык. То же самое проделал со вторым. По всему, что мы успели поставить на железо за последние полтора месяца, оба ружья были исправны. И оба били мимо.

— Давай я стенки по всей длине проверю, — предложил Матвей. — Может, к дулу одна сторона тоньше.

— Уже проверил, — ответил я. — У казны, посередине и возле дула. Снаружи всё сходится.

Матвей всё равно взял ствол, повертел его в руках, затем поставил казной на верстак и заглянул в канал со стороны дула.

— А другой мерой нельзя проверить? — спросил Матвей. — Ты же для всего меру находишь.

— Наружная мера больше ничего не покажет, — объяснил я. — Ствол снаружи правильный, а ось канала могла уйти в сторону. Значит, смотреть надо внутрь.

— И как это увидеть? — спросил Матвей.

— На свет, по теням в канале, — ответил я. — Захар Кузьмич сорок лет стволы правит. Если канал повело, он заметит.

— А ты? — спросил Матвей.

— Я буду смотреть вместе с ним, — ответил я. — Сначала пойму, что видит оптытный глаз ствольщика. Потом придумаю, как заставить железо показывать то же самое.

Матвей замер со стволом в руках. Кажется, он ожидал, что я немедленно достану из ящика ещё одну мерку. Но хорошая мера начиналась не с железки. Сначала следовало точно понять, что именно она должна обнаруживать.

Я ещё раз провёл пальцами по наружной поверхности ствола. Мера хорошо работала там, где одна деталь должна была встретиться с другой. Колодка принимала ствол. Казённый срез занимал своё место. Толщина стенки укладывалась в то, что я мог проверить. Но порок находился не в стыке. Труба могла оставаться одинаковой снаружи и при этом уходить внутри на всей длине. В одной точке это не измеришь. Можно промерить десяток мест и всё равно не получить ответа.

Я не сделал для этого меру не потому, что забыл. Мерить здесь было нечего. Кривизна была не размером, а отклонением от прямой. А прямой, с которой можно было бы сравнить канал, у меня во дворе пока не было ни одной.

Я разобрал ружья снова. Колодки оставил на верстаке, а оба ствола взял в руки. Матвей проводил меня взглядом. Я же пошёл через двор в ствольный угол. Захар Кузьмич был у своего верстака. Я положил перед ним оба ствола.