Годы перемешались. Я разложил выпуски прямо на столе: старые слева, новые справа. Одного года не хватало, зато за другой нашлось сразу два номера. Руки сами выстроили порядок — примерно так же я раскладывал детали московской партии, только теперь вместо размеров были даты.

Лиза молча наблюдала за мной.

— Вы тоже их читаете? — Я отвлёкся от корешков и посмотрел на Лизу.

— Не всё подряд, — Лиза улыбнулась. — Чертежи обычно пропускаю, а вот письма в редакцию люблю.

— Почему именно письма? — Я с любопытством посмотрел на Лизу.

— Я с детства разрезала листы в новых выпусках, — ответила девушка. — Сначала читала от скуки. Потом заметила: в статьях изобретатели объясняют, как оружие должно работать, а в письмах им отвечают люди, которые уже взяли его в руки. У кого игла сломалась, у кого затвор заклинило, у кого ружьё сотню выстрелов выдержало. Там интереснее.

Теперь я понял, что занимало её в оружейных книгах. Не стрельба и не сами ружья. Лизе нравилось находить место, где красивый чертёж сталкивался с настоящей работой.

— А Афанасий Петрович что предпочитает читать? — поинтересовался я.

Лиза поправила покосившуюся стопку.

— Папенька? Он их только выписывает, — ответила она. — До чтения пока не дошёл.

— Тогда зачем выписывает? — удивился я.

— Чтобы были, — совершенно серьёзно ответила Лиза.

Этого объяснения Голутвину, похоже, хватало. Я открыл один из последних выпусков и начал быстро перелистывать страницы. Читать подряд было опасно: остановись я на первой интересной статье — и не вышел бы из конторы до ночи. Сначала требовалось понять, какие системы здесь обсуждают и насколько свежими были сведения.

На одном из разворотов обнаружился разрез затвора. Длинная игла проходила через него вперёд, а капсюль бумажного патрона находился почти у самого основания пули. Систему я узнал сразу. В прежней жизни мне доводилось видеть её уже музейной редкостью; здесь она была новой и всерьёз претендовала на будущее.

Лиза придвинулась ближе и указала на рисунок.

— Это игольчатая система, — сказала она. — Вот эта часть при спуске идёт вперёд…

— Прокалывает заряд и достаёт до капсюля, — подхватил я, проследив пальцем путь иглы.

— Выходит, игла остаётся в порохе, когда он вспыхивает? — Лиза склонилась над страницей.

— Именно, — подтвердил я. — Тонкая сталь, а её при каждом выстреле обжигает. Любопытно, на сколько выстрелов хватает одной иглы. Вот это я бы почитал.

Палец Лизы замер над страницей. Она ещё раз посмотрела на разрез — теперь уже не на устройство затвора, а на длинную тонкую иглу. Спрашивать, почему я сразу заметил слабое место, Лиза не стала. Взяла из правой стопки более поздний выпуск и начала быстро перелистывать страницы. Затем открыла следующий.

— Про эту иглу уже третий год спорят, — сказала Лиза. — Одни пишут, что она ломается. Другие отвечают: игла ни при чём, просто оружейники работать не умеют.

Я протянул руку, и Лиза повернула выпуск ко мне. На странице действительно шёл спор. В самих поломках никто уже не сомневался — спорили о виновнике. Одни обвиняли устройство, другие мастеров, третьи неправильное обращение. Когда недостаток нельзя было устранить, его пытались переименовать в чужую ошибку.

Я прочитал несколько абзацев и снова посмотрел на чертёж. Лиза тем временем взяла переводной том, открыла примерно посередине и сначала изучила страницу сама. Там был изображён другой затвор.

— А здесь что не так? — спросила Лиза, разворачивая книгу ко мне.

Я не ответил сразу. По чертежу можно было понять принцип, увидеть расположение частей и проследить их движение. Но рисунок не показывал, куда прорвутся газы, где соберётся нагар и какая деталь начнёт заедать после нагрева.

— На бумаге складно, — я присмотрелся к затвору. — А вот легко ли он откроется после сотни выстрелов, когда нагреется да забьётся нагаром?

— Разве по чертежу этого не видно? — спросила Лиза.

— Можно прикинуть, где ждать неприятностей, — ответил я. — Чертёж лишь показывает движение исправных частей, но не первую деталь, которая откажет.

Лиза кивнула и оставила том раскрытым.

Я вернулся к выпускам. Фамилия Дрейзе встретилась несколько раз. В другом номере нашёлся Шасспо, дальше — Карле. Все эти имена я знал. Только в моей памяти возле каждого уже стоял исторический итог, а здесь никакого итога ещё не существовало. Эти системы не лежали по музейным витринам — они соперничали прямо сейчас.

Я посмотрел на год издания. Третий год люди спорили и всё ещё не выбрали победителя. До этой минуты мне казалось, что я опоздал на полвека: главные идеи уже появились, оставалось лишь повторять известное. Но готовым прошлое было только в моей памяти. Для живших здесь людей оно ещё не стало историей. Они испытывали, ошибались, выбирали — и не знали, какое решение потом назовут неизбежным.

Я пришёл не после окончания спора. Я оказался в нём до того, как был вынесен приговор.

Я закрыл выпуск и посмотрел на оставшиеся.

— А самый свежий здесь какой? — спросил я у Лизы.

Она перебрала журналы и вытянула один из нижних.

— Вот этот, — Лиза положила его передо мной. — Только в нём ещё не все листы разрезаны.

Я открыл журнал. Сначала шли казённые переделки, за ними — чертежи и отчёты об испытаниях. Просмотрев несколько доступных страниц, я поднял голову.

— А чем вам так запомнился спор об игле? — поинтересовался я.

— Я над ним до слёз смеялась, — призналась Лиза.

— Над ружейной иглой? — Я невольно улыбнулся. — Расскажите, тоже хочу.

В поломанной игле ничего забавного я пока не видел.

— Один написал, что иглы не хватает и на несколько десятков выстрелов, — начала Лиза. — Другой возразил: у него выдерживает сотни, а первому следует лучше учить оружейников. Первый, разумеется, в долгу не остался. Несколько выпусков они выясняли, кто из них ничего не смыслит в оружии. Очень учтиво, с обращением «милостивый государь».

— И кто же победил? — усмехнулся я.

— Редакция, — Лиза улыбнулась и потянулась к отложенному журналу.

Она отыскала страницу и повернула выпуск ко мне.

— Вот, прочтите её ответ, — предложила Лиза. — Если для надёжной стрельбы к каждому ружью придётся приставить искусного мастера, такое перевооружение казне не по карману.

Я пробежал абзац глазами. Почти так и написано. За перепалкой я бы искал сведения о поломках, а Лиза запомнила, чем всё это обернётся для казны. Похоже, отцовская деловая хватка ей всё-таки передалась.

За дверью послышались шаги, но прошли мимо. Во дворе кто-то позвал Матвея, следом застучал молоток. Я посмотрел на журнал, всё ещё лежавший там, где его велела оставить Наталья Гавриловна.

Лиза начала собирать выпуски. Теперь она складывала их по годам — в том порядке, в котором разложил я. Самый новый номер оставила раскрытым.

— Если хотите, возьмите его, — предложила Лиза. — Вернёте, когда прочтёте.

Я посмотрел на выпуск. Два дня назад штабс-ротмистр спрашивал, какие книги я читаю. Тогда я ответил правду: дома имелась только бабкина Псалтирь. Но этот сборник издавало военное ведомство, он принадлежал Голутвину, а дала мне его хозяйская дочь. Прятать было нечего. К тому же вечера у меня теперь действительно освободились: кузнечный угол стоял запертым.

— Афанасий Петрович не будет против? — спросил я.

— Если спросит, я скажу, что дала книгу сама, — улыбнулась Лиза. — Но папенька не спросит. Он сборники покупает, а не читает.

— Благодарю, — улыбнулся я. — Верну в целости.

Я взял выпуск. Журнал оставил на столе, а книгу понёс открыто, под мышкой.

У прохода меня уже ждали две мерки. Одна лежала на поверочной плите, вторая рядом. Матвей увидел меня и указал на первую.

— Эта опять качается.

Я положил журнал и книгу под верстак, взял мерку. Спор в конторе мог подождать, а железо на столе — нет.

Дома выпуск я открыл только после ужина. Дуня уже спала. Пелагея сидела у печи и перебирала крупу, иногда отодвигая в сторону тёмные зёрна. Лампу мы не жгли. Лучины хватало и ей, и мне.