По уставу находчику полагалась доля. Бальдур Медноклёп напишет в чат, при всей гильдии: «Хёк, молодец». А Брокк прикусит язык со своим Полубородом. Кладоискателем будут звать. Хёк Кладоискатель. И рог в следующий поход повесят на кого-нибудь другого.

Хёк ухмыльнулся в лампу, поставил её на бочку и поплевал на ладони.

Для верности он ещё раз постучал по боковине шкафа, громко, кулаком. Потом упёрся в неё плечом и навалился. Шкаф даже не скрипнул. Хёк упёрся сапогами в пол и налёг снова, багровея от натуги. Боковина затрещала под плечом, внутри звякнула сорвавшаяся полка.

За шкафом что-то шевельнулось.

— О! — радостно гаркнули с той стороны, хрипло, во всю глотку. — Стучат! Живые! Неужто дошёл⁈

Хёк так и застыл, вжавшись плечом в дерево.

— А ну, посторонись!

В шкаф ударили и он подпрыгнул от стены и швырнул Хёка вперёд. Гном пролетел полпогреба и проехал спиной по пыли до самых бочек, а шкаф грохнулся следом плашмя. Дверцы брызнули с петель, пыль встала столбом.

Топор Хёк каким-то чудом не выронил.

Там, где стоял шкаф, чернел узкий проём с грубо стёсанными краями. Из него, пригнув голову под низким сводом, шагнул человек.

Человек оказался таким высоким, что Хёку пришлось задрать голову. На нём были чёрные кожаные шорты и майка, припорошённая на плечах серой пылью. В руке он держал пузатую бутылку тёмного стекла, на дне которой плескался последний янтарный глоток.

Человек огляделся, щурясь на лампу, и нашёл взглядом Хёка, распластанного у бочек.

— Опа. — Он склонил голову набок. — Эльф.

Хёк открыл рот и закрыл обратно.

— Короткий какой-то, — задумчиво продолжил человек. — И с бородой. Вас что, в этой норе к земле придавило? — Он махнул бутылкой в сторону проёма. — Ну и подземелья у вас, остроухие. Чтоб вам самим по ним ходить. Иду целую вечность, и ни колодца, ни ручья, ни лужи. Фляги кончились ещё на полдороге. А в конце, нате вам, шкаф. Кто ставит шкаф в конце норы?

Хёк вскочил так, будто его ткнули шилом. Страх куда-то подевался, остались одни уши, горевшие огнём.

— Я не эльф! — Голос опять дал петуха, но Хёку было уже не до того. — Гном я! Гном! Ты где у эльфа бороду видал⁈

Человек глянул на его бородку, обгоревшую с одного боку, и махнул рукой.

— Да хоть эльф, хоть гном, хоть чёрт лысый. Мне без разницы. — Он шагнул вперёд. — Вода где, малой? Сушняк жуткий.

Голос у него был пьяный, а глаза нет. Взгляд держал Хёка не мигая, и Хёку очень захотелось оказаться наверху, среди своих.

Не эльф. И уж точно не гном. Человек, из-под земли, в гномий замок, куда вела одна дорога, и та гномья.

Найдёшь что, труби. Так сказал воевода.

Хёк нашёл.

— Враги! — заорал он, срывая голос. — Враги в подвале!

— Малой, — сказал незнакомец устало, не повышая голоса. — У меня голова раскалывается. Ещё один шум, и я тебе не завидую. Вода, спрашиваю, у вас тут где?

Хёк сглотнул. Колени стали ватными, топор в руке заходил ходуном. Показать чужаку воду? Повести его наверх, мимо караула, на кухню, где за стеной гуляет вся гильдия? А потом до конца жизни слушать у костра, как Полубород врага по замку водил да ещё ковшик ему подносил?

Ну уж нет.

Младшему трубить, старшим рубить. Рубить такого Хёку было не по росту. А трубить он умел.

Хёк поднёс рог к губам, зажмурился и дунул изо всех сил.

Рёв ударил в низкий свод и покатился вверх по лестницам, с яруса на ярус. Наверху оборвалась песня.

Человек скривился, будто рог дули ему прямо в ухо, и прижал горлышко бутылки к виску.

— Ну я же тебя предупреждал…

Рог взревел под ногами, в погребах, и песня в главном зале «Сердца Жилы» оборвалась на полуслове. Только чей-то бас в конце стола ещё дотянул в тишине: «…за Го-о-орн…»

Рёв повторился и смолк на середине, как отрезало.

За столами, стащенными в зал со всего замка, сидели все, кто ещё мог сидеть, вплоть до раненых с перевязанными головами и караульных, сменившихся с поста. Грымм Двубород поставил кружку, и медовуха плеснула на стол. Вставать не хотелось. Плечо после Хранителя ныло на каждом вдохе, а в голове гудел третий час праздника.

— Хёк, — хохотнул кто-то с лавки. — Мышь нашёл. Крупную!

Зал грохнул смехом. Грымм смеяться не стал. Малому было велено трубить, только если найдёт что-то стоящее, и Хёк, при всей своей прыти, приказы помнил. А рог сам по себе так не обрывается.

— Десяток гвардии со мной, — сказал он, поднимаясь. — Остальным оружие в руки. Брокк, строй во дворе, у колодца.

— Ежа? Из-за мыши? — Брокк поскрёб обожжённую бровь, но уже вставал.

— Ежа.

Гвардейцы похватали топоры с лампами и повалили за воеводой вниз. Сапоги грохотали по ступеням с яруса на ярус, а десяток всю дорогу наперебой гадал, кого там откопал малой.

— Кобольда недобитого!

— Тёщу Брокка!

Хохот катился по лестнице впереди них. В нижнем погребе он кончился.

Шкаф из тёмного дерева лежал плашмя посреди пыли, дверцы валялись по углам. За ним в стене чернел узкий проём. Перед проёмом стоял человек, такой высокий, что едва не цеплял макушкой свод. На нём были чёрные кожаные шорты и майка в серой пыли, в руке он держал пузатую бутылку тёмного стекла.

Хёк сидел у разбитых бочек, мотал головой и никак не мог разглядеть лампы. Топор он так и не выпустил. Раструб сигнального рога у него на груди был смят в лепёшку.

Гвардия заорала разом.

— Ты кого тронул, дылда⁈

— Кишки на бур намотаю!

— В шлак тебя! По капле переплавим!

— Чтоб тебе век воды не видать!

На последнем крике человек поморщился и прижал горлышко бутылки к виску.

— Типун тебе на язык, борода, — сипло сказал он. — Потише, а? И так башка трещит.

Говорил он вяло, по-пьяному. Только глаза из-под бровей смотрели трезво и зло, и смотрели они на Грымма.

— Щиты! — рявкнул Грымм.

Десяток сомкнулся от стены до стены, лампы ушли за спины. Под таким сводом с замаха не ударишь, только тычком, щитом вперёд, всем строем разом. Один на десяток. Куда он денется? Сейчас его к стенке и прижмут.

— Брось бутылку, дылда! — гаркнул кто-то из-за щитов.

На бутылку чужак даже не глянул. Он смотрел поверх щитов, на лестницу, по которой они спустились, а потом молча пошёл к ней, прямо на строй, будто никакого строя тут и не было.

— Бей! — взревели за щитами.

И гвардия кинулась первой.

Бутылку чужак так и не выпустил. Первый гвардеец ударил щитом в грудь, всем весом, как учили. Чужак подставил свободную ладонь, и гвардеец вместе со щитом отлетел назад, в строй, сбив с ног ещё двоих.

Второй рубанул сбоку. Между пальцами, сжимавшими горлышко бутылки, у чужака что-то хрустнуло и блеснуло, и он пропал. Возник у лестницы, за спинами строя. Третий гвардеец обернуться не успел: оплеуха сбила с него шлем, развернула и швырнула носом в пыль.

— Сзади!

Строй развернулся, а сзади уже никого не было. Чужак снова стоял у проёма, откуда пришёл, и смотрел на них. Пока гвардейцы разворачивались обратно, Грымм с Тордом успели отступить на ступени повыше.

Торд, самый плечистый в десятке, развернулся вниз, упёрся щитом и встал поперёк пролёта, закрыв собой воеводу. Чужак пропал и возник ступенью ниже, прямо перед ним. Он звонко хлопнул ладонью по щиту, и Торд сел на ступени, ошалело моргая. Щит у него на руке вмяло внутрь.

А чужак уже снова был внизу, и ещё двое гвардейцев повалились на соседей.

Грымм пятился по лестнице, прикрываясь щитом. Как такого, мать его, возьмёшь в тесноте? Лампы мечутся, свои мешают своим, а он появляется там, где строя нет, и раскидывает гвардейцев, даже не напрягаясь. Нужно открытое место. Нужны арбалеты.

— Наверх! — заорал Грымм. — Все во двор, к ежу!

Гвардейцы рванули вверх по лестнице, обгоняя воеводу. Хёка двое волокли под мышки, Торд карабкался сам, держась за стену и мотая головой.

Чужак не отставал. Он поднимался ярус за ярусом, а гвардейцы, оглядываясь, отступали перед ним всё выше и перегородить ему дорогу больше не пытались. На одном из пролётов чужак запрокинул бутылку, допил последний глоток, и пустая бутылка со звоном покатилась вниз по ступеням.