Младший первым сдёрнул с пояса кошель и протянул его вверх обеими руками. Губы у парня тряслись, по щекам текло.

— Нате, — всхлипнул он. — Тут всё, что есть…

Остальные полезли за своими сбережениями. Старший вытащил кошель, следом, сам не зная зачем, мятую карту в жирных пятнах, и тоже поднял над головой. По щекам у него текло не меньше, чем у младшего, и стыдиться было некогда.

— Возьмите, господа хорошие, — выговорил он. — Всё возьмите. Вот, карта… хорошая карта, с бродами…

Мертвец склонил голову и прислушался. Потом прошелестел:

— Матерь просит разрешения их съесть.

Крышка под ним скрипнула. Матерь. Вот этот самый сундук. И он хочет их съесть. Старший вяло помянул чёрта. На большее сил уже не осталось.

Красавица лениво повела рукой.

— Нельзя. Они нам дорогу показывают.

«Нельзя» старший расслышал и даже успел ему обрадоваться. Вот только остальным, видно, хватило одного слова «съесть».

Младший сломался первым. Глаза у парня закатились, он мягко осел на землю, а потом лёг на бок. Следом, охнув, повалились второй и третий. Кошельки шлёпались в траву один за другим.

Глава отряда держался дольше всех. Но пальцы оцепенели так, что карту из рук он выпустить уже не мог.

Молодой человек наверху оторвался от доски и уставился в пустоту перед собой. Он будто читал строчки, которых старший не видел.

— Выдвигаемся к аномалии, — сказал он.

К аномалии? Старшему захотелось крикнуть им вслед что-нибудь толковое, предостеречь, но язык прилип к нёбу.

Красавица в мгновение ока исчезла с края. В следующую секунду она уже стояла рядом с ним. Её холодные пальцы разжали его кулак и вынули карту. Ещё мгновение, и девушка, до одури красивая и смертоносная, сидела наверху, разглаживая карту на колене. Кошельки так и остались лежать в траве.

Сундук переступил сотней лап. Над старшим поплыла лапа величиной с телегу, заслонила небо, и в глазах у него наконец стало темно.

А Матерь тем временем двинулась к гряде, бережно переступая через лежащих.

Назавтра, ближе к вечеру, я потянул за нить Гуннара и заранее прикинул, куда выпаду. Метка сидела у старика на запястье, а его тушка в эту пору вполне могла полоскаться в кадушке у бани. Сваливаться в кадушку к главе «Мародёров» мне не хотелось. Ему, надо думать, тоже.

Выпал я на крыльцо бани. Гуннар стоял ступенькой ниже, в сапогах и подпоясанный, а левую руку держал чуть на отлёте от бока. Сообразил, значит, куда я прыгаю, и встал загодя. Годы на переходах учат думать наперёд.

Лагерь за его спиной был при деле. На частоколе у ворот сушились сети, и двое с перевязанными руками штопали в них прорехи. С Солёной губы, видно. Дань моя им, похоже, недёшево обходится.

Корзина с клешнями и бочонок уже ждали у нижней ступени. Я отправил их «Изыди» на кухню мастерской, и Гуннар проводил взглядом опустевший пятачок земли.

— Доклад, — сказал я.

— Крабы утренние, эль вчерашний, — сообщил Гуннар, хотя я не спрашивал. — Доклад, — он поднял руку и загнул большой палец. Говорил он медленно, с паузами, и на каждую паузу приходился палец. — Первое. Принц нашёлся. Второй принц Милуотера. Стоит лагерем восточнее, за грядой, у самой аномалии. Мои ходили вчера, видели сами.

Загнулся указательный.

— Второе. Людей при нём сотни две. Гвардия. Половина из них маги, бьют по площади. Частокол поставили, вал насыпали. Не на день пришли.

— Третье, — загнулся средний. — Маги который день пытаются в эту аномалию войти. А она их не пускает.

— Который — это сколько?

— Третий. Мои на второй день подошли, а вал у них уже стоял.

— Зачем им туда?

Гуннар хмыкнул.

— Байка есть. Её у костра мальцам рассказывают, чтоб куда не надо не лезли. Подгорный король перед смертью вогнал в скалу рукоять своего меча, а клинок разбил и растащил по этажам. Кто вынет рукоять, тот соберёт меч, какому равных нет. А с мечом и корону. Скала потом ушла в аномалию, — он пожевал губами. — Сказка.

Корона. Ну конечно. До портала на двадцать пятом принцу ещё топать и топать, а тут сказка сулит трон прямо за дверью. Как на такое не клюнуть?

— А сам веришь?

— Я в золото верю, — Гуннар пожал плечами. — Оно хоть звенит.

Подгорный. Второй раз слышу это слово: вчера его повторяли гномы у меня в приёмной.

— Четвёртое, — Гуннар загнул безымянный. — Вчера мои видели, как маги расчищали подступы. Там стадо мамонтов паслось, каменных. Голов двадцать, каждый с дом. Маги встали на вал, дали несколько залпов, и от стада остались одни камни. Оплавленные.

— Чем били?

— Огнём сверху, молниями. А понизу пускали что-то режущее, по ногам, — Гуннар чуть развёл ладони. — Камень, говорят, резало ломтями. Мои потом до темноты в кустах лежали, вылезти боялись. Двое и сейчас там, на гребне. К ночи сменятся.

Вот как. Я на этих мамонтов только вчера глаз положил, ради Древа. А кто-то уже жжёт мне корм.

— Пятое, — мизинцем Гуннар закрыл кулак. — Лезть туда опасно. Моих на такое не хватит. Да ты и сам велел принцев не трогать.

— Справлюсь сам.

Брови у Гуннара дрогнули и поползли вверх, но на полпути остановились. Он опустил кулак. Прищурился, помолчал. Потом глянул на собственное запястье, где никакого пятна не было, и снова поднял глаза на меня.

— Когда ты в первый раз пришёл, за казной, — медленно проговорил он, — выгреб всё, светильник один оставил. А про принцево золото не спрашиваешь. Ни сколько у него в обозе, ни кто сундуки сторожит.

— Не спрашиваю.

Гуннар подождал. Я молчал, и старик кивнул сам себе. Пусть гадает, что у меня на уме. Вслух он не спросит: от лишних вопросов его ещё в бане отучила метка на запястье.

Я поднёс медальон к губам.

— Кристиан. Где вы?

— Пришли, — отозвался медальон голосом принца. — Шли дольше, чем обещали: кружным путём, по бродам с той карты, что отдали искатели. Матерь только что вышла к гряде. Отсюда видно аномалию, а перед ней какой-то лагерь. Дым над частоколом, внутри люди. Далеко, не разобрать.

— В лагере твой брат. Второй принц. При нём две сотни гвардии, половина маги.

Медальон замолчал. За такую паузу можно было пересчитать всех братьев.

— Ансель, — сказал наконец Кристиан. Слишком спокойно. — Понял.

— Без меня не рыпаться, — сказал я. — Ждите приказа. К твоему брату мы пойдем вместе.

— А посмотреть поближе, мой Император? — промурлыкала Виктория. — Одним глазком.

— Нельзя. Ни носом, ни глазком.

— Понял. Ждём.

Я опустил медальон.

Мамонты на плато положили у меня три тысячи зомби за десять минут. А эти маги целое стадо таких же выжгли несколькими залпами. Против сотни магов, бьющих по площади, рядовая нежить годится разве что на растопку. Повести туда армию — значит положить её снова, теперь уже в огне, и чем гуще строй, тем больше накроет за раз.

Убить принца тоже нельзя: медальон и кодекс Кристиана никуда не делись.

А принц сидит у двери, которая ему третий день не открывается, и держит при себе сотню магов. Зачем такому добру пропадать?

Убивать, выходит, и не надо. Живой, со своей сотней у запертой аномалии, он стоит куда дороже мёртвого.

Я улыбнулся. Гуннар, не сводивший с меня глаз, поднялся на ступеньку выше и опять покосился на запястье. Улыбку мою он, похоже, принял на свой счёт.

Дверь мастерской я открыл прямо на крыльце. Гуннар отступил от неё на шаг, хотя пахло оттуда всего лишь укропом. Я шагнул в коридор у кухни.

В цехе гудели точила. Из-за угла навстречу мне вывернул Дундук, прижимая к груди охапку оружия: сверху бамбуковые палочки, под ними шпага Князя, клинок Зены в ножнах и стальные накладки Зверя. Мелок у него торчал за ухом, а грифельная доска за поясом вся была исчиркана зарубками.

— Хозяин, — Дундук выпятил грудь вместе с охапкой. — Готово. Десять тысяча. Каждый.

От зазубрины на шпаге не осталось и следа. По синеватой стали у гарды теперь тянулась вязь трофейных рун, вплавленных прямо в клинок.