Зубцы вытянулись в четыре тонкие светлые иглы. Теперь это оружие с чистым уроном, и вилке плевать на любую защиту, хоть на легендарную.

Дядюшка поглядел на вилку с интересом и закивал.

— Готовь, сынок, готовь, — сказал он одобрительно. — За едой можно. Я ж первым не бью.

Я наколол пельмень и отправил его в рот. Сок обжёг язык. Мясо, перец, что-то пряное, чего я не знал. Дядюшка разочарованно вздохнул и тут же щёлкнул палочками, выхватив себе сразу два.

Хороший стол. Только сидеть в долгу у этого стола я не собирался. Угостили, отдарись.

Я перебрал наруч. Монеты с кристаллами пропустил, глиняную бутыль «Мёртвой хватки» с широким горлом отодвинул подальше. За ней стояли «Рёвы»: фляга «Тихого» и стакан «Бычьего» из первой варки. Время в наруче стоит, и пена на «Бычьем» до сих пор держала шапку.

«Тихий» себе. Варил я его для себя и до сих пор так и не попробовал. «Бычий» гостю: его проверил на себе весь цех, от Дундука до Счётчика, и все остались живы, разве что охрипли.

Тут я придержал руку. Впятеро. Он и так быстрый, сам сказал, а я его ещё и разгоню перед дракой. Ну и пусть. Обгонять его я не собираюсь, я его подловлю. Не подловлю — пенять буду только на себя. А на Зену ему хватит и своей скорости, разгоню я его или нет: тут весь вопрос, кто ударит первым. Зато его пирожки и пельмени мне в драке пригодятся, а это уже чистая выгода.

Я поставил стакан на платок перед дядюшкой.

— Ответное угощение. Сам варил. Предупреждаю: после него ревут.

— Ревут? — дядюшка понюхал стакан, и щёки у него порозовели. — Сахарок… кордий… а это шипучка эльфийская, что ли?

Он подержал глоток во рту, проглотил и вскоре заёрзал на камне.

— Ух ты, — сказал он. — Ноги бежать просятся. Бодрит, сынок, ох бодрит!

Он набрал полную грудь воздуха.

— МУ-У-У-У!

Рёв укатился к дальнему краю уровня, и эхо вернулось. Только вернулось оно у меня из-за спины, оттуда, где стояла фиолетовая дверь, и вернулось тоньше, чем ушло.

Дядюшка расхохотался, хлопая себя по животу.

— Ох! Ох, уморил! Ну, сынок, угодил! Вот это питьё, вот это я понимаю!

Он допил стакан до дна, перевернул его над платком, чтобы убедиться, что не осталось ни капли, и с сожалением поставил.

— А рецептик дашь?

— Секрет мастерской.

— Жадный, — дядюшка даже причмокнул от удовольствия. — Это правильно. Я вот за соус сорок вечеров ходил, а рецепта мне так и не дали.

Я свинтил крышку с фляги. «Тихий» лился густо, тёмным янтарём, без пены. Пузырьки вязли на середине и лопались беззвучно. Я выпил в три глотка. Газ поднялся к горлу, и я сжал губы.

— М-м, — сказал «Тихий» моим голосом, тоненько, сквозь зубы.

Дядюшка склонил голову набок.

— И это весь рёв?

— Весь. Я за столом не ору.

Тихий рёв: восстановление 30 единиц выносливости за 10 секунд, реакция и скорость движений +400% на 10 минут.

Мир сбавил ход.

Пар над пароваркой поднимался медленно, нехотя, и подолгу висел над платком. С недоеденного пирожка у меня в пальцах отломилась крошка и пошла вниз так лениво, что я успел бы поймать её дважды. Зена моргнула, и веко у неё опускалось, пока я глотал пельмень.

А дядюшка в этом загустевшем мире двигался как ни в чём не бывало. Он уже снова тянулся палочками к пароварке.

На полпути палочки остановились. Дядюшка посмотрел на Зену, на нетронутый пирожок у неё на колене и покачал головой.

— А ты, дочка, что ж? — сказал он. — Пирожок вон на коленке стынет. Мы с сынком друг друга угостили, всё по-людски. А ты ни спасибо, ни ответного куска. Пришла к столу с железкой, с железкой и сидишь. Нехорошо так. Где благодарность? Где уважение к столу?

Сказал по-стариковски, с укоризной, как выговаривают внучке, что не доела суп.

Зена не ответила. Она смотрела в гладкую маску, туда, где у людей бывают глаза. Ладонь лежала на рукояти, пламя стелилось по лезвию низко, не вспыхивая. Пирожок у неё на колене от этого жара подрумянился с одного бока, и из трещинки в тесте выступила вишня.

Под «Рёвом» её молчание тянулось долго. Я успел съесть ещё пельмень и рассмотреть, как у неё на скуле подсыхает ссадина. А дядюшка ждал ответа терпеливо, с палочками на весу, и кончики у них ни разу не дрогнули.

Дядюшка вздохнул и всё-таки донёс палочки до пароварки.

— Я, сынок, вот как скажу, — он повернулся ко мне, пережёвывая. — Я никого не трогаю. Стою себе и жду. Пусть человек сам выберет. Не захотел бить, разошлись, пирожков поели. Ударил, значит, выбрал. Тогда получи ответ. Ответ у меня всегда есть, тут уж без обид.

— Удобно, — сказал я. — А если тот, кто выбрал, бьёт не тебя?

— Это как?

— Ты стоишь и ждёшь. А он пока твоих режет, — я подцепил вилкой следующий пельмень. — Он своё выбрал, ты ему потом ответишь, честно, по правилу. Только твоим от этого ответа уже ни тепло ни холодно.

Мои сейчас разбросаны по всему этажу и по всей зоне. Сиси на кухне, армия у маяка Белого Венца. Ждать, пока кто-нибудь выберет, кого из них резать, я не стану.

Дядюшка подержал пельмень на весу и подумал.

— А ежели ошибёшься? Ты его первым, а он к тебе с пирожками шёл.

— У кого пирожки, у того руки заняты, — сказал я. — Таких сразу видно. Вот как тебя.

— Меня, значит, видно, — дядюшка хмыкнул и всё-таки отправил пельмень в рот. — Строгий ты, сынок. Я ещё тогда, в харчевне, приметил.

Помнит, выходит, и Кольма, и как я с ним разговаривал. Ничего мимо себя не пропускает, хоть и сидит с салфеткой за воротом.

Зена отвернулась и уставилась куда-то в сторону, на дальний край, который всё отодвигался. Пальцы на рукояти побелели, и пламя на лезвии на миг вскинулось выше, а потом опало до прежней тонкой полоски.

Дядюшка пожевал. Рот у него стал серьёзный, а щёки так и остались круглыми.

— А сам-то? — сказал он. — Сидишь, кушаешь. Не бьёшь.

— Я не жду, — я поднял вилку, четыре светлые иглы. — Я оружие готовлю. Враг определился, бью первым. Чего ждать, пока он сам выберет?

— А я, выходит, определился?

— Ты, дядюшка, пока угощаешь.

Он засмеялся тихо, одним животом, и жилет заходил ходуном.

— Хитрый, — сказал он. — Ну, давай так. Доедим и проверим, чей подход вернее. Твой или мой.

— Давай.

Внутри у меня тикало. С той минуты, как я допил флягу, прошло минуты три, а под «Рёвом» эти три минуты тянулись и тянулись. Рука под «Рёвом» просилась двинуться раньше, чем я ей разрешал, и вилку приходилось держать нарочно спокойно, лениво, как держат её за обедом. Дядюшка подкладывал мне пельмени, я ел их с вилки, и мы оба делали вид, что разговариваем о еде.

А я тем временем прикидывал, куда бить. Маска гладкая, под ней не видно ни глаз, ни того, куда он смотрит. Жилет натянут на животе, и что там под жилетом, одному дядюшке известно. Руки заняты палочками, ноги под валуном. Шея открыта: салфетка за воротом, пухлый подбородок, и всё. Туда, значит.

Кстати, о еде. На клетчатом платке остались пирожки Зены, нетронутые, а в пароварке на дне лежал один пельмень.

Последний.

Дядюшка посмотрел на него, потом на меня. Вилку я держал на колене, иглами вперёд. Последний хозяину, сам говорил.

Он подцепил пельмень палочками, отправил в рот и прожевал не торопясь, со вкусом, причмокивая. Потом вытянул из-за ворота салфетку в вишнёвых пятнах, вытер ею пальцы, каждый по очереди, и стал складывать вчетверо. Край салфетки дрогнул и приподнялся, будто на сквозняке. Откуда здесь сквозняк, я отложил на потом. Сейчас мне было важнее, когда он встанет.

Броня у меня на спине стянулась туже. Холодом свело лопатки. Весь обед боялась, бедная, и сейчас боится.

Дядюшка поднялся с валуна, отряхнул жилет от крошек.

— Ну, детки, — сказал он. — Поели, пора и честь знать. Испытание само себя не пройдёт. Пора двигаться дальше.