Вместо комнаты за дверью оказался пятачок света под сапогами, шириной в две ступни. Вокруг лежала темнота, и в ней горели миллионы звёзд: не мигая, ни одна не дрогнет, и так густо, что черноте между ними едва хватало места.

Я глянул вниз. Внизу тоже были звёзды.

Ладно. Падать, значит, есть куда.

Пятачок держал крепко, сапоги на нём стояли твёрдо. Только тяжести в ногах не стало. Ни верха, ни низа, одна точка, на которой я стою, и звёзды со всех сторон. Шагнуть с неё я не рискнул. Где тут следующая ступенька? И есть ли она вообще?

Старик внизу обещал победителю Исток. О том, что этот Исток размером с целое небо, он скромно умолчал.

Дверь за спиной пропала. Звуков не осталось никаких. Собственное дыхание гуляло под забралом гулко, на весь шлем, и больше ничего. Ни ветра, ни эха. Я кашлянул на пробу. Кашель ушёл в темноту и не вернулся ни с какой стороны, даже с неправильной.

Четырнадцать клинков тихо висели вокруг меня. Даже Меч Воздуха молчал, а это само по себе событие.

Потом шесть звёзд сорвались с места.

Они плыли ко мне с разных сторон неба, неторопливо, и росли на глазах. Сперва каждая была с монету, а вскоре уже с голову. Остальные миллионы стояли где стояли.

Кирпич я на всякий случай выпустил в левую ладонь. Глупость, конечно: от звезды кирпичом не отмахнёшься. Но с ним в руке как-то привычнее.

Бурая подошла первой. Шершавая, в мелких выступах, она волокла за собой хвост серой пыли, и пыль эта падала куда-то вниз, хотя никакого низа здесь не было. Булыжник у плеча потянулся к ней всей своей тяжестью, а мне в ноги отдалось знакомое по перевалу: камень, который тянет к себе всё, что от него оторвалось. Внутри синей перекатывалась вода, тяжёлая, без единого пузырька. Синяя плеснула прохладой, и Меч Воды качнулся ей навстречу. Рыжую по кругу облизывали языки пламени. Она дохнула жаром в забрало, и Меч Огня затрещал. Почти прозрачная тонко засвистела, и Меч Воздуха засвистел в ответ, не удержался всё-таки. Фиолетовая подплыла с той стороны, откуда я её совсем не ждал, и новичок у правого плеча сложил вокруг лезвия воздух.

Пять полос на табло. Земля, Вода, Огонь, Воздух, Пространство. Пять Истоков. Выходит, все пять полос ведут сюда, в одну точку под звёздами, и все пять сейчас висят передо мной.

Шестая подходила последней. И медленней остальных.

Звездой её назвать язык не поворачивался. Чёрный шар, гладкий, и свет вокруг него гас. Он не блестел и ничего не отражал, даже отсветов моих клинков. Глазу на нём было не за что зацепиться, и взгляд всё время соскальзывал на края, туда, где гасли звёзды. Звёзды позади пропадали, когда шар проходил мимо, и зажигались снова у него за спиной. Мне в грудь, прямо сквозь броню, потянуло холодком. Знакомым. Так тянет от свежей кости на точиле.

Живая Сталь на спине не шелохнулась. Перед дядюшкой жалась весь обед, а тут лежала смирно.

Фантомы развернулись к нему остриями, все девять, сами, без моего приказа.

Смерть.

Подсказки мне не требовалось. Та самая, что сложилась в моём навыке ещё в «Трёх сапогах», когда старушка с косой решила подсобить. Башня мою стихию в упор не видела.

Шесть шаров встали передо мной полукругом, на расстоянии вытянутой руки. Пять цветных и один чёрный. Подошли и замерли. Никто из них не торопил и ближе не лез, а звёзды за ними так ни разу и не мигнули.

Выберите Исток.

Ну и какой из них брать?

Сперва пересчитал сферы.

Хм, шаров было шесть. А полос на табло у Золотой башни было пять, и чёрной среди них не водилось. Башня мою стихию не замечала с самой арки, весь день, и вдруг на тебе. Откуда тогда шестой?

Пластина в наруче потеплела.

Пять Истоков предоставлены хозяевами испытания.

Шестой Исток добавлен сторонним наблюдателем. Основание: отличное владение вилкой.

Вторую строку я перечитал дважды. Сторонний наблюдатель, значит. Имени нет, зато основание расписано честь по чести. Знаю я одну наблюдательницу, у которой вместо подписи коса. Выходит, видела, как я дядюшке вилку в шею вогнал. Двойнику, если по правде, но удар-то был настоящий, и старушке он, похоже, пришёлся по душе.

— Польщён, — сказал я в темноту.

Темнота промолчала. Ладно. Шесть так шесть, начнём с тех, что попроще.

Булыжник у левого плеча тянулся к бурому шару так, что того и гляди сорвётся с места. Меч Воды клонился к синему, Огонь потрескивал навстречу рыжему, а Воздух насвистывал прозрачному что-то своё, и разрешения у меня никто из них не спрашивал. Каждый шар звал своего.

— Хозяин, — проскрипел Булыжник, не сводя грани с бурого. — Это ж наш. Каменный. Бери, не прогадаешь.

— Погоди, земляк. Дай сперва на всех погляжу.

От бурого тянуло камнем после дождя. С ним ноги начнут врастать в опору, как у того стража на плато, и с места меня уже не сдвинешь. Синий, похоже, обещал гибкость: тело пойдёт водой, да и раны, наверное, начнут затягиваться быстрее. Рыжий дохнул в забрало жаром. Этот про напор и тяжёлый удар, после которого каждый кулак ложится с огоньком. Прозрачный был лёгкий и быстрый. С таким, надо думать, и ноги станут легче, и шаг быстрее.

Хороши все четыре. И все по одному лекалу. Каждый даёт телу свою мерку, ту самую, что получал до меня всякий, кто сюда добирался: взял Землю, стал крепче, взял Воздух, стал шустрее. А у меня каждая из этих стихий уже висит у плеча и разговаривает. Я прошёл их уровни, на каждом взял эссенцию, и каменный вал мне теперь поднимает Булыжник, который своих при этом рубить отказывается наотрез, а дует за меня Воздух. Получить сверху ещё и мерку телу, как у всех? Можно. Только я не как все, и становиться таким не тороплюсь.

Фиолетовый висел чуть в стороне, и между нами помещался то локоть, то целый шаг. Новичок у правого плеча складывал вокруг лезвия воздух. Этот шар мерку не давал. Что он даёт, я видел меньше часа назад: страж резал само место вместе со всем, что в нём стояло, и шесть шагов у него растягивались в двадцать.

А сам я, если прикинуть, живу карманами да расстояниями. «Шаг» на восемнадцать метров, мастерская, дверь в которую я открываю где угодно, наруч, инвентарь. Четырнадцать клинков вокруг, которые надо держать и чувствовать, а я держу их одними глазами, потому что больше нечем. Крепость у меня есть, скорость тоже. А вот того, чем замечают происходящее за спиной, у меня нет.

Оставался чёрный.

Он не звал. Ему и не требовалось. Холодок шёл сквозь броню прямо в грудь, тот самый, точильный, и отзывался в чём-то давнем, ещё с «Трёх сапог». Своя. Протяни руку, и вот она, вся сила сразу, готовая. Соблазн был взять, врать не стану.

В том-то и беда, что готовая.

Старушка мне уже подсобила однажды, и за ту помощь я до сих пор ей благодарен. Только одна помощь остаётся помощью. А за второй следом обычно приходит счёт, и кто его выставит, догадаться нетрудно. Ветвь у меня растёт сама, с моей заточки, с моих рук. Пусть так и растёт.

— Спасибо, бабуля, — вежливо сказал я чёрному шару. — Только подарков я не беру. За подарки потом платят, а в долгах ходить я не люблю. Свою дорогу как-нибудь сам дотопаю.

Шар дёрнулся. Коротко, вбок, и тут же вернулся на место. Свет вокруг него погас на палец шире прежнего. Будь у шара губы, их бы сейчас поджали.

Обиделась.

— Ну не дуйся, — сказал я. — Вилку я не выброшу.

Шар не ответил, как и звёзды за ним.

Кирпич втянулся в ладонь. Левую руку я протянул к фиолетовому. Правая так и торчала за спиной кулаком с дядюшкиными палочками, ей сегодня выбирать не доверили. Неужто и этот сейчас отъедет, как эссенция на плато? Не отъехал. Гоняться за ним я и не думал, я его просто выбрал. Шар лёг в ладонь, холодный и тяжёлый не по размеру, и тут же ушёл в руку, не спрашивая.

Холод пробежал к плечу и оттуда расплескался по всему телу. Мизинец вдруг оказался за тридевять земель, а плечо придвинулось к самому уху. Колени с животом разъехались на разные концы света и тут же съехались обратно, сердце стукнуло где-то сбоку. Потом всё встало по местам, хотя и не совсем так, как стояло раньше. Внутри что-то сдвинулось и начало неторопливо перекладываться на новый лад, косточка за косточкой.