Десяток в помятых доспехах вывалился во двор, толкаясь и спотыкаясь. Грымм вышел последним.

Ёж стоял посреди двора, спиной к старому колодцу, как Грымм и велел. Щиты по кругу, арбалетчики в середине. В первом ряду встали ветераны, державшие сегодня Хранителя, раненые с перевязанными руками стояли во втором. Подтянулся и караул от пролома.

Гвардейцы втиснулись в строй как были, а Хёка задвинули за щиты, к арбалетчикам. Брокк хмуро топтался среди арбалетчиков, на груди у него болтался пустой мешок.

Грымм протиснулся к нему.

— Это кто их так отделал? — спросил Брокк, глядя на щит Торда.

Грымм мотнул головой на двери замка.

Здесь хотя бы видно, откуда он придёт. От дверей замка до ежа сорок шагов голого камня, и на этих шагах его встретят три десятка арбалетов. А внутри строя гномы стоят так плотно, что и ступить некуда. Хранителя болтами не взяли, но то был голем. А этот из мяса.

Чужак вышел из дверей и остановился, щурясь на красный свет жил. Руки у него были пустые. Взгляд его скользнул по ежу, не задержавшись ни на ком, и ушёл куда-то за щиты. Грымм невольно оглянулся через плечо. За ежом не было ничего, кроме старого колодца.

Чужак пошёл к ним через двор, неспешно, вразвалку.

— Колено, — тихо сказал Грымм.

Передний ряд припал на колено, и арбалеты легли на плечи щитоносцев. Когда до чужака осталось шагов двадцать, Грымм выдохнул:

— Залп!

Болты ударили в камень там, где он только что стоял. Его там уже не было. Что-то хрустнуло, блеснуло, и чужак оказался внутри ежа, за первым рядом, среди тех, кто стоял к нему спиной.

Едва ветераны успевали обернуться, чужак уже отвешивал каждому по оплеухе. Он бил без замаха, наотмашь, так что окованные щиты гулко звенели.

Первого щитоносца вынесло из строя вместе со щитом, он покатился через двор, проскользил за распахнутые ворота и остановился на камне каверны, в стороне от ямы. Следом за ворота вылетел второй.

Старый Бурин, тот, что утром за ремни выдернул арбалетчика из-под ноги голема, вскинул топор, да так с ним и покатился за ворота. Двое щитоносцев встали плечом к плечу перед чужаком, а тот пропал и появился у них за спинами. Разом хлопнули две оплеухи, и оба покатились по двору туда же.

Оставшиеся пятились к середине, к арбалетчикам, и ёж сжимался вокруг Грымма. Строй, выстоявший сегодня против тысяч кобольдов, рассыпался под одним человеком в шортах.

Грымм смотрел, как его ветераны один за другим катятся за ворота. Ну всё.

Полвека копали. Сто тридцать пять бород положили у этих ворот. И всё просрали.

Он открыл гильдейский чат. Бальдур должен знать, кто сюда пришёл. Слова путались, хмель всё ещё сидел где-то за глазами.

«Грымм: Бальдур, у нас…»

Что «у нас»? Человек в шортах выкидывает гарнизон за ворота оплеухами? Ага, так в конторе и поверят. Решат, что воевода допился.

Оставшиеся сбились вокруг арбалетчиков так тесно, что едва могли шевельнуться. Хёк прижимался спиной к колодцу и обеими руками держал перед собой топор.

Рядом Брокк сунул руку под фартук и вытащил глиняный горшок с фитилём, пузатый, с гномью голову величиной. Грымм уставился на него. Такого заряда не было ни в одном счёте.

— Двадцать третий, — прохрипел Брокк. — На чёрный день берёг.

Он чиркнул огнивом. Фитиль, обрезанный совсем коротко, зашипел, и Брокк швырнул горшок поверх голов, туда, где чужак бил гномов.

Чужак поймал горшок левой рукой на лету. Глянул на фитиль, догоревший почти до глины, выдернул его двумя пальцами и затушил подошвой на камне.

— Э, нет, это я заберу, — сказал он. — Вам на сегодня хватит.

Горшок пропал у него из руки, будто его и не было. Брокк так и остался стоять с огнивом в кулаке. Чужак шагнул к нему и почти лениво отвесил оплеуху. Брокк покатился к воротам, а пустой мешок захлопал у него на груди.

Грымм вскинул щит, но чужак ударил его ладонью сбоку, мимо щита. Последним, что он увидел, был красный свет жил, качнувшийся под сводом, и недописанная строка в углу зрения. Потом он ударился спиной о каменный пол каверны.

Сообщение так никуда и не ушло.

Наконец-то колодец.

Последних бородачей я отправил за ворота вслед за остальными, и «Шаг» вынес меня прямо к нему. За спиной стало тихо, только снаружи кто-то охал, а до самого колодца по двору валялись чужие щиты и шлемы.

Кладка по пояс, над ней ворот с цепью. На краю, как по заказу, ведро.

Голова раскалывалась. Малой, зараза, так дунул в свою дудку, что в левом виске до сих пор гудело.

Я взялся за ворот и крутанул. Цепь загремела вниз, где-то далеко плеснуло. Полное ведро поднималось тяжело, вода капала через край.

Вода. Холодная, пахнет камнем.

Я пил прямо из ведра. Долго, взахлёб, пока не заломило зубы и не потекло по подбородку за ворот майки. Остаток опрокинул себе на голову. Ледяная струя прошла по затылку, по спине, смыла пыль с плеч, и гул в виске наконец унялся. Майка прилипла к лопаткам, с волос капало в глаза. Ничего лучше за весь этот день со мной не случалось.

— Вот теперь жить можно, — сказал я ведру.

Чтоб мне век воды не видать, ага. Бородачи в погребе почти накаркали.

Лучший колодец на десяти этажах, без вариантов. Эльфы, конечно, ещё те затейники: прорыть такую нору, не поставить по дороге ни родника, ни кружки, а воду спрятать в самом конце, за шкафом и толпой бородачей.

Ладно, колодец тут хороший, это я зачту. А бородачи могли бы просто показать, где вода. Я ж по-хорошему спрашивал.

Дорогу-то они в итоге показали сами: драпали наверх, а я шёл следом. Только у колодца встали ежом и встретили меня залпом. Пить под арбалетами я не нанимался, пришлось сперва выставить бородачей за ворота.

Меч я так и не достал. Бородачи дрались за свой дом, по-честному, и резать их за это я не собирался. Дать по шее и выставить за порог — вот и всё.

Дверь мастерской в норе так и не нащупалась, сколько я к ней ни тянулся, а вместе с ней пропала и кухня с полными кувшинами. Сиси как в воду глядела.

Только теперь я оглядел пещеру как следует.

По стенам пещеры, от пола до самого свода, тянулись тёмно-красные жилы толщиной в руку. Тлели изнутри, и теплом от них тянуло даже сюда, к колодцу. Руда какая-то, разберусь потом.

Посреди пещеры поднимались башни, под самый свод, а за распахнутыми воротами копошились коротышки в кольчугах, все до одного бородатые. Кто сидел, держась за голову, кто шарил по камню в поисках шлема, кто уже поднимал соседа.

Гномы, значит. Малой не врал. А воды пожалели, жмоты. Небось её тоже полвека копали.

По ту сторону колодца стоял малой. Топор в кулаках, глаза круглые, а дудка на груди смята в лепёшку: это я её ещё в погребе приплюснул, чтоб не трубил. В драку он не лез, но и уходить не собирался. Видно, приказа ждал, только командиры уже валялись за воротами.

— Твои вон там, — кивнул я на ворота. — Давай, малой, топай. И больше никому над ухом не дуди.

Малой попятился, не сводя с меня глаз, а у ворот развернулся и припустил, прижимая топор к груди.

Ведро я опустил ещё раз и вытянул полным. Зачерпнув пригоршню, плеснул в лицо и блаженно зажмурился.

Перед глазами всплыло окно.

Защитники Кланхола «Сердце Жилы» изгнаны за его стены.

Внимание! Желаете захватить Кланхол?

Я перевёл взгляд с окна на башни под сводом. Потом на ведро.

— Да ладно. Это что, тоже Кланхол?

На третьем часу битвы в главном зале «Северной Заставы» точили клинки.

Серая гильдия взяла этот замок ещё в первый час. Прежний гарнизон сдался, едва разглядел у ворот серые плащи, и с тех пор к Заставе никто не совался. Кто полезет к Серым? Все гильдии знают, чем это кончается.

Две дюжины наёмников сидели за длинным столом, и по залу шуршали точильные камни, два десятка разом. Броня у всех добротная, на поясах склянки с зельями. Хорёк сидел с самого краю, у двери, и правил свой короткий нож. В гильдии он ходил второй месяц, поэтому и место ему досталось там, где дует.