Валера бросил гальку и посмотрел на меня.

— Он вчера тоже думал, — сказал Валера. — Ты вчера ему смолу отдал, полпорции. Сегодня опять отдашь?

— Отдам.

— А стрелы мне когда? У меня восемь своих и десяток с когтями. Этого не хватит на стаю кошек, даже если они встанут в очередь.

Я хмыкнул. Колкость была честная, и спорить с ней было не о чем.

— Будут наконечники, Валера, — я кивнул на половинки. — Ты же сам видишь, форма держит. Дело в смоле, а смолу можно поправить.

— Я вижу, что у меня в руках две половинки, — сказал он, но злости в голосе уже не было. Он подобрал их с камня и сунул в карман, будто половинки ещё можно было склеить.

— Гоша, — сказал я. — Пробуй сегодня с углём, и с шерстью тоже, раз уж придумал. Только у Кольца смолу на наконечники не отбирай. Сначала смола на две дыры, потом тебе.

— Понял, — Гоша уже тянулся к шкуре.

Шкура кошки лежала на камнях у промоины мехом вниз, как её растянула Рита. Гоша перевернул край и щепотью начал выдирать шерсть. Шерсть шла легко, клоками.

Дима, который с утра держал Чебу на руках у огня, подошёл посмотреть. Чебу, вытянув шею к клоку в Гошиных пальцах, понюхал и чихнул. Потом понюхал ещё раз, проверяя, правильно ли чихнул, и чихнул снова.

— Он кошку не любит, даже мёртвую, — объявил Дима.

— Правильно делает, — сказал я.

От навеса уже шли Сева с Кирой. У Севы через плечо висела пустая сумка Дианы, а у Киры в руке была обвязка из травяной верёвки, в которую она вчера заворачивала комья смолы.

— Мы за смолой, туда, за Кольцо, где течёт, — сказал Сева, ещё не дойдя. — Мы вчера ж нашли, там много. Ну, в общем, вы знаете.

— Знаю, — сказал я. — Две дыры у дальней стены сегодня закрыть. Что останется, Гоше.

— Останется, — сказала Кира. — Там на всех останется. Лишь бы руки были.

Я кивнул им вслед. Кира была права: деревьев за Кольцом хватит и на дыры, и на Гошины наконечники.

Рук не хватало. Собирать смолу можно было только днём, и что насобирали за утро, то к обеду уходило в дыру, а за новой надо было идти снова.

Валера тем временем проверил тетиву, подёргав её двумя пальцами, и закинул колчан за спину.

— Пойду в лес, — сказал он. — Мяса на тридцать человек надо. На копчёном вашем кошачьем долго не протянем.

— Далеко?

— Как пойдёт. Вблизи всё выбито: мы тут шумим и дымим, вот зверь и ушёл. Надо дальше, полдня ходу туда, а к закату обратно.

— Один?

— Один быстрее, — Валера поправил лук. — Ты, Андрей, не начинай. Я в лесу тридцать лет без тебя ходил и возвращался.

— Я и не начинаю. К закату, Валера.

— К закату, — повторил он и не оглядываясь пошёл к ручью.

Я проводил его глазами, пока он не скрылся за деревьями выше по ручью. Тридцать лет он ходил по своему лесу, где самый страшный зверь, это медведь. Здесь лес был чужой, и в нём жили кошки с четырьмя глазами. С другой стороны, вторую кошку он сам добил и свежевал, и её когти теперь сидели у него на древках.

Сзади хмыкнули.

Я обернулся. За спиной стоял Борис, а у его ног лежало что-то тяжёлое, завёрнутое в полотенце.

— Три, как вчера обещал, — сказал Борис и снова хмыкнул.

Он развернул полотенце. Там лежала вчерашняя половина чурбака и ещё три новые. В каждой Борис вырезал полукруглую выемку. Ровной она не вышла, зато была зачищена гладко, и ногу пленному такая не издерёт.

— Ночью резали? — спросил я.

— Не спалось, — сказал Борис. — Лежу, в навес гляжу, а под боком чурбак и нож. Чего им без дела лежать, если я всё равно лежу.

Мы со Стасом вчера придумали колодки, а надели на пленных за полчаса.

Стас пришёл к навесу с мотком травяной верёвки Киры и с ножом Бориса. Борис одолжил ему нож на утро и проследил глазами, куда Стас его понёс. Первый военный сидел у стойки, как сидел все эти дни, со связанными за спиной руками. Женя с Зубочисткой стоял над ним.

— Ногу, — сказал ему Стас.

Пленный не пошевелился. Он вообще редко шевелился, когда к нему обращались, будто слова до него доходили через воду.

— Правую, — уточнил Стас и, не дождавшись, сам взял его за щиколотку.

Я ждал, что пленный дёрнется, но он не дёрнулся и только смотрел, как Стас прикладывает к щиколотке половину чурбака выемкой, а потом, сверху вторую. То ли сил у него не осталось, то ли он берёг их для другого. Две половины сошлись, и нога оказалась внутри деревянного кольца толщиной с хороший пень.

Стас обмотал половины верёвкой по канавкам, которые Борис заранее прорезал, и затянул.

— Встань, — сказал я.

Пленный посмотрел на меня и, подтянув под себя ногу с колодкой, встал, упершись плечом в стойку. Колодка тянула ногу к земле, и стоял он криво.

— Женя, развяжи ему руки, — сказал я. — Потом пусть пройдёт до огня и обратно.

У Жени стало такое лицо, будто я попросил его погладить волка за кругом.

— Я развяжу, — сказал он. — Только ты, пожалуйста, стой, где стоишь, и Стас тоже. Если он дёрнется, я с Зубочисткой, скорее всего, не успею, я себя знаю.

— Он в колодке, Женя. Далеко не дёрнется.

Женя переложил Зубочистку в левую руку и правой распустил узел.

Пленный развёл руки и стал тереть левое запястье, а за ним правое. Верёвка за эти дни стёрла ему кожу, и он тёр большим пальцем по кругу, осторожно обходя содранное.

Потом пошёл.

Шагал он мелко, переставляя здоровую ногу и подтаскивая к ней колодку. Чурбак стучал по гальке. До огня было недалеко, но шёл он долго. Обратно он шёл быстрее, потому что понял, как ставить ногу, но и так выходило медленно. Чтобы бежать, надо было отрывать колодку от земли, а она весила, по моим прикидкам, как полведра воды, и каждый раз, когда он её поднимал, его заносило вбок.

— Годится, — сказал Стас. — Натрет ноги, если весь день ходить. Подложу ему внутрь тряпку, а на ночь сниму, чтобы ногу проверить.

— На ночь он и так у стойки, — сказал я. — Снимешь. Теперь второго.

Второго военного держали у большого дерева, за стволом, чтобы первый его не видел. На корне сидел Леонид, с дубиной поперёк колен, и смотрел, как мы идём, с таким лицом, что я заранее понял: будет разговор.

Увидев колодку в руках у Стаса, второй выпрямился, насколько давала верёвка.

— Это что, мне? — спросил он. За эти дни он научился говорить вежливо, только выходило это у него хуже, чем приказывать. — Слышь, я ж не бегаю. Ты мне руки развяжи, я сам надену, если надо.

— Сам не надо, — сказал Стас и взял его за ногу так же, как первого.

Леонид встал с корня.

— Подожди, Стас, — Леонид посмотрел на меня поверх Стасовой головы. — Парень, ты чего задумал? Ты что, ему руки развязывать будешь?

— Буду, и ему, и тому, что у стойки. С сегодняшнего дня оба работают.

— Работают, — повторил Леонид, как будто попробовал слово на зуб. — Ты им руки развяжешь, а они тебе этими руками горло. Мы их для чего вязали? Чтобы развязать?

Стас застыл с половиной чурбака в руках и смотрел то на меня, то на Леонида.

— Затягивай, Стас, — сказал я, и он затянул. — Леонид, смотри, что у нас сейчас выходит. Двое сидят связанные. Каждого стерегут по двое, днём и ночью, это четыре человека, и ничего другого они не делают. Еды им не даём, только воду. Сколько они так протянут?

— А мне какое дело, сколько.

— А мне есть дело. Через неделю у нас будет двое лежачих, и мы будем их кормить с ложки или хоронить. Ни то, ни другое мне не нравится.

Леонид сплюнул в сторону.

— Корми, раз жалко. Руки-то зачем развязывать?

— Затем, что дармоеды мне не нужны. Нас тридцать человек, и все работают, даже Нина Петровна с носилок командует. Эти двое тоже будут работать. Кто работает, тот ест.

Второй военный, стоявший к нам боком, на этих словах повернул голову, но ничего не сказал.

Леонид долго смотрел на меня. Ему это не нравилось, и он этого не скрывал. С другой стороны, при людях он со мной давно не спорил, и сейчас спорить не стал, а только сказал тише, чтобы слышал один я: