От ручья на нас смотрел Валера. Он пришёл, видимо, проверить загон и так и остался, с луком в руке. Лук, значит, он вчера там и подобрал.

— Так скотина не ходит, — сказал он. — Корова за хозяйкой ходит, да, если та её с рук год кормила. А эта тебя второй день видит.

— Первый, — поправил я. — Вчера она на меня и не смотрела.

— Тем более. Корову к рукам месяцами приучают, а тут за ночь. Ты с ней ночевал, что ли?

— В лагере ночевал, — сказал я. — Она меня и не видела.

Мы замолчали. Нина Петровна с носилок смотрела на бурёнку, потом на меня.

— А ведь ты вчера сырое пил, милый, — сказала она.

Сказала она это так просто, как говорят, что на улице дождь, и ничуть не удивилась. Я и сам об этом думал, только говорить вслух не хотел. Вслух выходило слишком похоже на сказку.

Хотя какая тут сказка. На этом острове от личинок видели в темноте, а меня камни швыряли на землю. После такого бурёнка, которая ходит за мной из-за глотка молока, уже не удивляла.

— Похоже на то, — сказал я.

— Это что же, — Стас посмотрел на миску у себя в руках, — кто пьёт сырое, за тем она и ходит?

— Похоже, — повторил я. — Проверим ещё, но похоже.

Решать тут было особенно нечего.

— Тогда так, — сказал я. — Раз она ходит за тем, кто пил, сырое пьют только те, кто будет за ней ходить: доить и на траву водить. Станем пить все, она будет бегать за всеми сразу, и толку от неё не будет.

— Это я понял, — уточнил Стас. — А кто не ходит?

— Остальным кипячёное, детям и больным в первую очередь. Вы, Нина Петровна, тоже в больных.

— Да какая я больная, — отмахнулась она. — Я лежачая, а это разные вещи.

— Тогда лежачих, — согласился я. — Всё равно первая.

Валера всё это время стоял у жердей и слушал.

— А ходить кто будет? — спросил он.

— Стас, — сказал я. — Ты загон ставил, ты и хозяин. И ещё одного надо, из новеньких.

Новенькие стояли поодаль, у ручья, и во все глаза смотрели на бурёнку. Карина глянула на меня, потом снова на неё и подняла руку.

— Вот и хорошо, девонька, — сказала Нина Петровна и закивала. — Корове свой человек нужен, без него она не корова, а так, скотина. Ты её не бойся, она добрая, у неё и глаза добрые. Я по глазам вижу, сорок лет видела.

По-моему, она одобрила бы кого угодно, лишь бы у коровы был свой человек.

Стас отпил из миски и, поморщившись от непривычки, протянул её Карине. Та тоже отпила.

— До завтра посмотрим, — сказал я. — Если завтра она за вами пойдёт, значит, так и есть.

Пришла Кира, хотя никто её не звал, и отдала мне жгут, сплетённый из травы. Зачем на нём петля и узлы, сообразить я не успел.

— Недоуздок, — сказала она. — Ночью доплела, раз Стас вчера сказал, что нужен.

— Вы спали вообще? — спросил я.

— Немного, — не поднимая глаз, буркнула Кира.

Надевать недоуздок одной рукой оказалось не так просто, но бурёнка сама подставила морду. Я затянул петлю и, проверив, не давит ли, повёл её по кругу вдоль жердей. Она шла рядом и ни разу не потянула в сторону.

— Валера, подай жердь, — позвал я.

— Это зачем? — спросил он.

— Положи ей на спину, поперёк. Посмотрим, как отнесётся.

Он положил, осторожно, придерживая за оба конца. Вздрогнув шкурой, бурёнка оглянулась на меня, но не побежала.

— Отпускай, — велел я.

Валера отпустил. Жердь лежала у неё на спине, а бурёнка стояла и ждала, что я скажу.

Если она будет носить на себе жерди, нам не придётся таскать их на плечах. А там и волокуша, и всё, что угодно, лишь бы с упряжью разобраться.

Я пошёл. Бурёнка, с жердью на спине, пошла со мной и прошла весь круг вдоль загона, ни разу её не уронив.

— Ну надо же, — сказала Нина Петровна. — Мою сорок лет в упряжку не ставили, а эту в первый же день.

К огню я вернулся, когда там уже собрался весь лагерь. Сева разливал кипячёное молоко по мискам, и первую Рита отнесла Милане, а вторую Борису.

Борис понюхал и, отпив, хмыкнул.

— Фиолетовое, — сказал он. — Внукам расскажу, не поверят.

Нину Петровну принесли от загона и у огня поставили носилки. Сева ей сам налил полную миску, и она пила маленькими глотками и качала головой.

— У моей-то белое было, — приговаривала она. — А это тоже ничего.

Я встал так, чтобы меня все видели.

Нас было тридцать, а работы больше, чем рук, и раздавать её надо было сразу, пока все тут и пока никто не придумал себе дела сам.

— Мяса кошки на сегодня хватает, а молоко теперь будет каждое утро, — сказал я. — Сейчас мы сытые, но это ненадолго. Пока сытые, делаем то, на что потом времени не будет.

— Рита, Марина, — позвал я. — Записывайте, кто где. Писать не на чем, так хоть в голове.

— Я углём на коре черкать буду, — сказала Марина. — у меня в голове уже не помещается.

— А у меня помещается, — сказала Рита. — Ты, Марина, черкай, а я и так запомню. Только ты, Андрей, по одному называй, не всех разом, а то я собьюсь.

— По одному, — пообещал я.

— Первое, Кольцо, — начал я. — Святослав, вы там старший. С вами Женя и иностранец.

Иностранец понял по жесту, куда я показываю, и кивнул.

— Жерди лежат у входа, где их бросили, — продолжил я. — Ставите стойки под дом. Сева с Кирой идут с вами, за смолой, а Женя с Зубочисткой рядом с ними, пока собирают. И Чебу возьмите, посадите у входа: если корни полезут, он первым почует.

Дима вздохнул и отдал Чебу иностранцу.

— А дыры? — спросил Святослав.

— Вот дыры, это главное. Пока не начали лить, каждую дыру у стены пометьте колышком, даже маленькую. Потом заливаете сколько хватит.

— Зачем колышки, если зальём? — не понял Женя.

— Затем, что завтра утром придём и посмотрим, нет ли дыр без колышка, — сказал я. — Если появилась новая, значит, корни лезут не только там, где лезли. А если нет, можно жить.

— Понял, — сказал Святослав. — Тогда колышков нарубим с запасом, прямо у входа, там жердей на это хватит. Дыр я помню много, а сколько их на самом деле, никто не знает, мы их не считали.

— Я не возражал, — тут же поправился Женя. — Я уточнял. Прости, если вышло, будто я спорю.

Мне эти дыры не давали покоя с того дня, как оттуда полез корень и потянул Диму за ногу. Бугристая серая заплата Севы была на месте, и что под ней сейчас творится, никто не видел. Но я не знал, чего хотят сами корни. Если им нужна дыра, они найдут другую, рядом с заплатой или у дальней стены. А нужен ли им человек, колышки покажут раньше, чем кто-нибудь заночует в Кольце.

Поэтому, пока не проверим, жить там я никому не предложу.

— Второе, старый берег, — сказал я. — Аня, ты как?

— Я всегда как, — ответила Аня. — Куда?

— Туда, где вынесло обивку. Тащите оттуда всё, хоть доски, хоть пластик. Главное, это посуда, во что воду налить или что на огонь поставить, и бутылки тоже берите.

— Пустые? — уточнила Аня.

— Любые. Если вдруг целая с бара, тащи бегом.

— Тогда возьми Эдика, — сказала Аня. — Он хоть знает, как они выглядят.

Эдик стоял за Гошей и, когда все на него посмотрели, слегка развёл руками.

— Знаю, — согласился он. — Я их каждый вечер переставлял.

— Вот и иди, — сказал я. — По двое ходим, как всегда. Что вынесло нового, сразу мне.

— Сразу, — кивнула Аня. — Я помню.

Посуда у нас была главной бедой с первого дня. На огонь шли только колпак и ведёрко, и если в колпаке кипело молоко, вода ждала своей очереди. Миски со старого берега годились только под холодное. А людей стало столько, что из одной миски ели по трое.

Нож военного я вынул из-за пояса и отдал Борису.

— Борис, вы сидите, вам и миски резать, — сказал я. — Режьте из чурбаков, какие найдёте, и ложки заодно.

Борис взял нож и, повертев его, попробовал лезвие пальцем.

— Ножом-то я вам наскребу, — сказал он. — Только деревянную на огонь не поставишь, она сгорит.

— На огонь не надо, — ответил я. — в деревянной можно греть камнями воду. Камень греешь в костре и кидаешь в воду, а пока он там, греется следующий.