— Первое. Он опасен для лагеря, и это теперь доказано. Второе. Охранять его некому, у нас на посту пожилой человек с больной ногой, а пленный не говорит, значит, и пользы от него никакой. Про пытки речи нет. Вопрос надо решать, и решать сегодня.

— Как? — спросил я.

Филипп помолчал.

— Ты понимаешь как.

— Вот и я про это, — буркнул Леонид.

Диана сидела рядом с Филиппом и смотрела на меня. Сева сидел далеко, у колпака, и смотрел на Диану.

— Вы все тут его жалеете, — сказала Диана резко. — А он сегодня мог ребёнка утопить, понимаете? И что, мы будем ждать, пока он ещё раз? Я знаю, вы скажете, что его надо кормить и сторожить. А кто будет сторожить? Святослав? Он сегодня уже посторожил.

Святослав, который сидел у огня с палкой на коленях, не поднял головы.

Я дал им договорить. Все трое сказали своё, и каждый был по-своему прав: он опасен, и сторожить его трудно. Я это всё знал и до них.

Только убивать связанного человека я не стану. Если в лагере один раз решат так при всех, в другой раз решат быстрее, и меня спрашивать уже не будут.

— Нет, — сказал я.

Леонид откинулся назад.

— Опять «нет».

— Опять, — подтвердил я. — Слушайте все, один раз. Пока я тут старший, в лагере никого не убивают и никого не пытают. Филипп, ты сказал, что он опасен, и это правда. Только второй бродит где-то у горы, и дорогу к нам он знает так же, как знал её этот. Второй придёт всё равно. Если мы этого убьём, второй придёт за своим и найдёт пустую стойку. Тогда разговаривать с нами ему уже незачем: он будет ходить вокруг лагеря ночами и убивать нас по одному, а если их там больше двоих, начнут все. И откуда они выйдут, мы не узнаем.

Филипп открыл рот, но я договорил.

— А пока этот живой, за ним второй и придёт, — продолжил я. — Сюда, к стойке, и мы будем знать, где его ждать.

— То есть ты предлагаешь держать его здесь как приманку, — Филипп выпрямился на своём настиле. — Рядом с детьми.

— Дети здесь при любом раскладе, — ответил я. — А так мы хотя бы знаем, откуда придут.

Филипп помолчал.

— Допустим, — отрезал он. — Тогда остаётся второй пункт: сторожить его некем.

— А если он опять? — спросила Диана.

— Опять не будет. Теперь он привязан к стойке за руки и за ноги обвязкой Киры, и я сам проверил каждый узел. Привяжите его всем телом. Верёвки не жалеть.

Филипп покачал головой, но больше не спорил, а Диана отвернулась к нему и что-то тихо сказала. Леонид долго смотрел на меня, потом сплюнул в огонь.

— Ладно, парень, живым так живым, — усмехнулся он. — Только задаром я его кормить не подписывался. Мы ему воду таскаем, а он сидит у стойки, как барин на завалинке, и верёвку ковыряет. Пусть работает.

— Это как? — спросила Ольга.

— Да как все, только хуже, — Леонид махнул ножом в сторону ручья. — Яму пусть копает, жерди у Кольца рубит. Куда нам самим лезть неохота, туда его первым. И новое жрать пусть он первым пробует. Андрей у нас один, а этого не жалко. — Он почесал щёку рукоятью. — Одно плохо: на работе его как-то держать надо. Руки ему развяжешь, ноги развяжешь, и он от ямы до ручья добежит быстрее, чем мы встанем.

Мне подумалось, что толк в этом есть. У стойки ему весь день нечем заняться, кроме верёвки. Человек, который стоит над ямой с доской в руках, думает про доску, и смотреть за ним проще: он всё время на виду. Оставалось сделать так, чтобы ходить он мог, а бегать нет.

— Колодкой, — сказал я. — Берём два бруска и в каждом вырезаем полукругом под щиколотку. Складываем на ноге и стягиваем верёвкой. Шагом ходить сможет, а побежит, так сразу носом в гальку.

Леонид посмотрел на меня с интересом и усмехнулся.

— Ишь ты, парень. А с виду такой тихий.

— Сделаю, — подал голос Стас со своего места, не поднимая головы от Миланы. — Утром, из той же жерди, что на стойку. Вырез дам пошире, чтобы ногу не стёрло, а то загноится, и Инне лечить ещё и его.

— Пробовать новое он будет первым, — сказал я Леониду. — Я вторым, сразу после него, и восемь часов ждём, как всегда.

— Тебе-то зачем, раз он есть?

— Затем, что ему станет плохо, а он не покажет. Лицо у него не меняется, ты сам видел.

Леонид хмыкнул и спорить не стал.

Он через огонь протянул мне нож, рукоятью вперёд. Я взял его правой рукой и сунул за пояс.

Святослав поднял голову.

— Андрей, — негромко начал он. По имени Святослав звал меня редко. — Снимите меня с поста, я сам прошу. Вы мне сказали смотреть на руки, а я заснул, и он прямо у меня под носом… Можно сказать, что я старый человек с больной ногой и что жара, только это всё отговорки. Снимите.

— Сниму, — сказал я. — И вот что. Верёвку он разобрал пальцами внизу, у ладоней, куда я сам ночью сдвинул потёртое место, чтобы он не тёр его о дерево, а про пальцы я не подумал. Так что половина вины на мне. Днём там теперь нужны двое на ногах, поэтому на пост вы больше не встанете. Будете со Стасом ставить крышу в Кольце, там нужна голова.

Святослав посмотрел на меня и, кивнув, снова опустил глаза.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Стас всё это время сидел в стороне с Миланой на коленях. Она спала, держа свой камешек в кулаке. Когда разговор кончился, Стас обошёл огонь и сел на гальку рядом со мной.

Он ничего не сказал, только смотрел в огонь и держал дочку. Я тоже молчал. Мы сидели так, пока у костра не начали расходиться.

Потом Стас встал.

— Пойду, под навесом у стенки, сделаю ей постель, — сказал он. — Там теплее.

Он ушёл, и Милана у него на руках так и не проснулась.

— Посты на ночь такие, — сказал я. — У пленного до полуночи Женя с Кирой, потом Леонид с Севой. На входе Зоя, после полуночи её сменит Стас.

Себя я на пост не поставил. Инна посмотрела на меня через огонь и одобрительно кивнула.

Солнце ушло за море, и над промоиной стало розово, потом серо.

Валеры с Аней не было.

Я сидел у огня лицом к ручью и смотрел туда, откуда они должны были выйти. Кусты вдоль ручья темнели, и с каждой минутой становилось труднее, что-то в них разобрать.

Ручей я видел отсюда весь, от разрыва в камнях до запруды. Днём пленный уходил туда с Миланой, и теперь, когда оставалось только ждать, я вспоминал его дорогу по порядку.

Уйти из лагеря можно было в любую сторону: человека камни круга не держат. Он выбрал ручей, хотя с ребёнком в воду лезть хуже всего, и выбрал запруду, где дно скользкое и глубже, чем у камней, по которым переходим мы.

Почему туда? Про наш брод выше он не знал? Или знал, но на ту сторону ему надо было попасть именно здесь?

Леонид с иностранцем ходили к дереву с корнями короткой дорогой и потом рассказывали, что переходили ручей по камням. Где они переходили, я тогда не спросил.

Стойка была в нескольких шагах от огня, и пленный слышал всё, что у огня говорилось. Нашу речь он понимал, это я видел с первой ночи.

Я встал.

— Леонид, Женя, — позвал я негромко. — Ольга, и вы тоже. Пойдёмте к колпаку, поможете мне.

Колпак остывал на своих камнях, и от углей под ним ещё шло тепло. Я присел спиной к навесу, чтобы пленный не видел и моего лица.

— Леонид, — начал я, — вы с иностранцем ходили к дереву короткой дорогой. Где вы ручей переходили?

Леонид почесал щёку.

— Да у запруды и переходили, чуть ниже, — ответил он. — Иностранец вёл. Там из воды камни торчат, мы по ним и прыгали. А чего?

— Пленный днём шёл туда же, — сказал я. — Точно на это место. С Миланой под мышкой он мог уйти куда угодно. Он выбрал тот переход, откуда дорога к дереву.

— Так он к своим шёл? — спросила Ольга. — Андрей, он к тому, второму, шёл? С Миланой?

— Я, возможно, скажу очевидное, — выговорил Женя. — Если он знал, где переходить, значит, он там уже ходил. Когда он первый раз пришёл к нам ночью, он пришёл по нашим следам. А обратно, выходит, собирался своей дорогой.

— Вот и я так думаю, — сказал я. — Дорогу эту знают оба. Второй каждое утро уходит от дерева в гору, а иностранец показывал, что потом и за гору. Что у них там, никто из нас не видел.