— Из-за его стремления опереться на бывших? — Дзержинский усмехнулся в усы. — Боюсь, этот Петров и товарищу Троцкому укажет на недостатки в его наркомате.

— Еще как укажет.

— А наша «ленинская дубинка» критики в свой адрес не выносит, — Дзержинский стряхнул пепел. — Вокруг него держатся одни лизоблюды. — Он помолчал. — Но в целом этот вчерашний студент прав. Даже насчет продажи оружия населению. Мы этим сразу решим вопрос с наполнением бюджета: оружия на царских складах хранится столько, что его на десятилетия хватит.

— Вот видишь, а сам возмутился, что он массы предлагает вооружить.

— Возмутился ты, Коба, — не согласился Дзержинский. — Зато он счет вести умеет.

Он подошел к окну, постоял, глядя на двор, и вернулся к столу.

— Я за Петровым присмотрю. Думаю, ему уже по силам руководить как минимум МУУРом. Дам ему полгода себя проявить, а там видно будет.

Сталин наконец прикурил, затянулся и выпустил дым длинной струей.

— Полгода — срок хороший, — сказал Сталин — Если к тому времени он не наломает дров, я возможно возьму его к себе в аппарат. А если наломает… — он чуть повел папиросой, — значит, рано. Тогда пусть сидит в своем розыске и ловит бандитов.

— Жестоко ты с кадрами.

— Я не жестоко, я бережно, — ответил Сталин и посмотрел на Дзержинского. — Кадры, Феликс, надо проверять. Иначе они подведут нас, как тебя подвел твой Пантелеев.

Дзержинский нахмурился, получив шпильку в свой адрес. Но не обиделся на товарища по Партии. Они уже давно перешли на доверительное общение. Отношения Иосифа Сталина и Феликса Дзержинского были сложными и противоречивыми: в них переплетались как периоды тесного сотрудничества, так и моменты серьёзного недоверия с одной стороны.

На начальном этапе, в борьбе против Льва Троцкого, Дзержинский активно поддерживал Сталина. Их объединяла общая цель — ослабление позиций Троцкого и его сторонников в партийном руководстве. Но если для Сталина Троцкий был злом, которое необходимо устранить, то Дзержинский не скрывал своих симпатий к Троцкому и порой критиковал линию Сталина. В прошлом году в партии шла дискуссия о милитаризации профсоюзов. Дзержинский тогда активно поддерживал Троцкого в этом споре. (В связи со снижением интенсивности боевых действий на фронтах Гражданской войны, с декабря 1919 года «милитарист» Троцкий был привлечён к решению экономических проблем Советской Республики. Ему была поручена реализация программы по милитаризации экономики страны. В частности, милитаризация труда в РСФСР подразумевала переход от коллегиальности (системы управления комитетом завода или фабрики) к единоначалию и переходу от выборности руководства к его назначению «сверху». Это означало и подчинение профессиональных союзов рабочих экономическим организациям центра, которые — в свою очередь — стали бы подчинены военным структурам).

Для Сталина Дзержинский был ценен тем, что хорошо разбирался в хозяйственных вопросах и выступал за быстрое восстановление и развитие экономики СССР, Сталин подготавливал выдвижение Дзержинского на руководство Высшим советом народного хозяйства. Совместно они работали над программой индустриализации. Дзержинский разрабатывал «локомотивную» программу, которая предполагала форсированное развитие паровозостроения как ключевого фактора подъёма всей промышленности. Сталин безоговорочно поддерживал этот план.

Сталин переработал все предложения Петрова, запросив по каждому аналитику с конкретными цифрами — именно цифры должны были убедить Совнарком в необходимости реформировать органы власти.

Хорошенько поразмыслив, он пришел к выводу, что получить контроль над силовыми наркоматами — идея очень хорошая. Для него, руководителя секретариата, чья должность на первый взгляд малозначительна, а на деле дает власть над кадровыми потоками и повесткой, это был единственный способ дотянуться до наркомов, которые по сути оставались мало подконтрольны партии и могли в своих ведомствах творить что угодно их душе. Контроль над Дзержинским, терпеть не могшим вмешательств в свою епархию, и над Троцким с его Реввоенсоветом сразу дал бы рычаги давления на обоих. Особенно на ненавистного Троцкого.

Сталина бесило и другое. Лев Троцкий — не имевший военного образования, никогда не служивший в армии, бывший всего лишь военным корреспондентом и в годы Балканских войн, и в Первую мировую — умудрился прибрать к рукам две ключевые военные должности в молодой республике: стал председателем Высшего военного совета и одновременно наркомом по военным делам. Человек, который в жизни не командовал даже отделением, распоряжался судьбами армии.

— Всю Гражданскую выиграл не он, а штыки, — сказал Сталин как-то раз секретарю ЦК Молотову, вернувшись с заседания Реввоенсовета. — Он приехал в бронепоезде, произнес речь и уехал. А штыки остались в степи, и их зарывали в общую яму.

— Ты говоришь так, будто не замечаешь его заслуг, — осторожно заметил Молотов.

— Я их не преуменьшаю, Вячеслав. Я их соразмеряю. — Сталин прошелся по кабинету. — Громкий голос — не талант полководца. Но пока он нарком, его громкого голоса боятся больше, чем моей бумаги.

Следующим шагом по Троцкому должна была стать ликвидация Военно-Революционного трибунала при Революционном Военном Совете Республики с передачей его прав военной прокуратуре. Повод был благовидный и формально безупречный: 28 мая 1922 года третья сессия ВЦИК приняла «Положение о прокурорском надзоре». Этим документом в составе Народного комиссариата юстиции учреждалась Государственная прокуратура РСФСР.

Правда, прокуратура тогда тесно работала только с уголовным розыском и занималась лишь следствием по уголовным преступлениям.

По «контрреволюционным» же делам чекисты сами определяли, как и что именно нужно доказывать. В инструкции военным, губернским и военно-транспортным прокурорам по надзору за работой ГПУ было прописано право ГПУ принимать решения без суда по бандитам, пойманным с поличным на месте преступления. Этим же документом предписывалось извещать прокуратуру об арестах не позже четырнадцати суток по политическим делам и шпионажу. Логика простая: за две недели можно провести все следственные мероприятия. Да и мешать прокуратура не будет. Потом их можно и оповестить, задним числом. Потом в работу вступает трибунал, а прокуратура не препятствует и не мешает.

Сталин решил это право почти бесконтрольной самостоятельности у Дзержинского отобрать.

Пару дней он провел в разговорах с Феликсом, убеждая того в необходимости лишить ГПУ такого самосуда.

— Ты требуешь, чтобы я сам себе связал руки, — Дзержинский отодвинул стакан с остывшим чаем так резко, что тот звякнул. — Я двадцать лет в подполье, Иосиф, и знаю одно: пока у тебя есть право решать все сам, ты решаешь быстро. Только отдай это право на откуп прокуратуре — и половина дел рассыплется по дороге в суд.

— А ты не боишься, что завтра во главе ГПУ встанет человек без твоей справедливости? — спокойно спросил Сталин. — Сегодня право у тебя, сегодня все под контролем. А завтра?

— Пока я нарком…

— Все мы не вечны, Феликс. И партия — тоже. Да и что у тебя за следователи, если ты опасаешься, что их дела рассыпятся. Таких гнать надо в шею, а не держать в качестве неприкасаемых.

Дзержинский закурил, прошелся по кабинету, несколько раз подряд глубоко затянулся и только потом ответил глухо:

— Хорошо. Но не потому, что ты меня переспорил, а потому, что твой Петров меня почти убедил. Если уж связывать, то связывать всех, и меня в том числе.

Упоминание о предложениях его же сотрудника Петрова, к слову, доводило горячего поляка до белого каления:

— Ты мне еще его в пример поставь! Мальчишка меньше месяца в органах, а уже учит, как нам жить!

— Он не учит. Он высказал незашоренным взглядом то, о чем ты сам, Феликс, знаешь лучше меня.

Заручившись в этом вопросе поддержкой Феликса, Сталин выступил на Совнаркоме. Все высшие органы управления республикой (Совнарком РСФСР и ВЦИК) располагались в одном здании — Казаковском корпусе Кремля.