Николаев долго молчал и постукивал карандашом по краю стола.

— Ладно, — сказал он. — Но ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Ответственность на мне.

— Не только. — Он поднял на меня глаза. — Дзержинский спросил, благодаря кому. Я назвал тебя. Теперь запомни: если ты вернёшься ни с чем, я буду объяснять, почему назвал именно тебя. И мне придется за тебя краснеть. А если с тобой там что-то случится, я буду объяснять, почему отпустил девятнадцатилетнего инспектора с двумя бывшими пластунами, только что оформленными в угро стажерами в станицы, где режут людей.

— Мне уже почти двадцать, Иван Николаевич.

— Вот, — сказал он сухо, — и я о том же.

Он выдвинул ящик, достал лист и стал писать — быстро, размашисто, с нажимом.

— Приказ о командировке я подпишу сегодня. Мандат получишь в секретариате, деньги на дорогу — у бухгалтера. можете отобрать оружие в нашей оружейке, патронов не жалей. — Он подписал, промокнул и поднял на меня глаза. — И вот тебе моё личное, не по службе. В первые три дня не лезь в самое пекло. Три дня ты только знакомишься с делом и изучаешь, как говорят в армии, театр военных действий. Обещаешь?

— Обещаю.

— Врёшь, — сказал Николаев без злобы. — Но пообещал, и это уже хорошо. Иди. Мовчана с Вислоусом я предупрежу сам.

Когда я взялся за дверную ручку, он окликнул:

— Степан!

— Да?

— Куртку свою в поезде особенно не свети. Кожанка в вагоне — это как вывеска, обозначающего сотрудника внутренних дел. Хотя, ты же поедешь не один, а с таким крепким и надежным сопровождением. — Он усмехнулся. — И не забудь: твоим сестрёнкам драп и валенки я выдам завтра, приведи их для примерки обуви. И себе валенки на зиму получишь. Я своё слово держу, даже если человек в запаре носится по коридорам, оформляя командировку.

Я, выйдя от начальства, подозвал своих новых друзей:

— Мужики! Похоже вам обломилась поездка по родным местам за счет нашего наркомата! Будем ловить еще одного душегуба. Предлагаю в оружейке взять запас патронов и необходимое оружие.

— Вот как! Это заманчивое предложение!

В оружейке я сразу решил взять по-максимуму. Еще в прошлое посещение я обратил внимание на маузер в деревянной кобуре и решил его попытаться присвоить. К моей кожанке так и просился революционный маузер.

Я таки настоял на своем и теперь, нацепив деревянную кобуру, стал настоящим комиссаром, каким их любят изображать в кино. Еще бы мне кожаную фуражку с красной звездочкой, и будет полный комплект.

Сестёр я привёл на работу, потому что хотел подобрать валенки им по размеру. Оба казака, уже оформленные на службу в угро, шли за нами, будто на войне сканируя окружающее пространство и готовые к немедленному отпору. Их маузеры в деревянных кобурах как и у меня висели поверху верхней одежды. Только у них поверх шинелей, а у меня — поверх новой кожанки, при виде которой вчера сестры визжали от восторга, а мама уважительно погладила кожу ладонью. Полученную вчера грамоту я повесил на стенке нашей комнаты в деревянной рамке, которую за гроши приобрел на рынке. Мама порадовалась за друзей моего отца, которым удалось стать сотрудниками МУУРа.

В коридоре МУУРа от них сразу стало тесно и шумно. Эрика шла степенно и держала Октябрину за рукав. Затем обе прилипли к стене у окна, где висела карта, и Эрика объявила, что нашла Москву — вот она, с чёрной точкой.

Валенки вынесли в кабинет и составили рядком у сейфа. Их было много — разного размера, жёсткие, серые, некоторые с потёртой подошвой, и все ещё пахли сапожной мастерской. Эрика сначала не решилась подойти, а потом села на корточки и обеими руками вцепилась в голенище, будто оно могло убежать.

— Степан, а эти можно? — спросила она тихо.

— Конечно, какие выберешь, те твоими и будут.

Она натянула их прямо поверх чулок и встала — и пошла, а вернее, поехала по полу, потому что валенки были ей велики на два пальца.

— Большие! — объявила она с восторгом, будто это была лучшая новость в её жизни.

— Это не беда, — сказал я. — Это, наоборот, хорошо. Выбирай с расчётом на вырост. Год проносишь — и ещё год проносишь.

Октябрина примерила свои сдержанно, как всё делала, но я видел, как она дважды провела ладонью по голенищу — украдкой, снизу вверх, будто гладила. Эрика к тому времени уже стояла в галошах и топала, и звук был глухой, деревянный, совершенно не похожий на тот, что издавали её старые, разбитые ботинки с чужой ноги.

— А это зачем? — спросила она про калоши.

— Чтобы снег не промочил и чтобы валенки дольше жили. В галошах их не одну пару лет проносить можно.

— Не одну пару? — переспросила Вера.

— Не одну пару, — подтвердил я.

Сам я тоже достал себе валенки — не из общего ящика, а те, что отложил заранее, — и галоши к ним. Надел, прошёлся по кабинету и почувствовал, что ноги стали тяжелее, а шаг — устойчивее. Мелочь, но я сразу почувствовал тепло.

Потом я вынул из кармана свёрток и развернул его на столе. Носки — вязаные, из козьей шерсти, толстые, серые с рыжиной.

— Это откуда? — спросила Эрика.

— Купил.

Она посмотрела на меня внимательно, и я понял, что этот взгляд у неё от матери: она уже тогда умела спросить без слов.

— На какие деньги?

— На свои, — сказал я, и это была правда. Червонцы, отобранные у бандитов, которые хотели меня ограбить, стали моими.

— Степан, — сказала Октябрина.

— Что?

— Ты же не берешь взятки?

Я присел, чтобы быть с ней на одном уровне.

— Нет. Пока нет желающих давать мне взятки. «Но я и не отказываюсь от того, что взято у тех, кто убивал.» — эту фразу я договорил про себя и добавил, потому что врать ей не хотел: — Если бы я не мог купить это на жалованье, то вы бы остались без зимних носков.

Она кивнула — не потому, что поверила до конца, а потому, что решила больше не спрашивать. Так делают взрослые. Мне от этого стало нехорошо.

Отрезы чёрного драпа я нёс под мышкой, и они были тяжёлые, плотные, с тем самым запахом, от которого в комнате становится теплее ещё до того, как что-нибудь сошьют. Ателье нашлось на Малой Дмитровке — полуподвал, три окна вровень с тротуаром, за окнами манекен без головы и за прилавком женщина с сантиметром на шее.

— Сколько вас? — спросила она, взглянув на сестёр.

— Двое девочек.

— Вам пальто или полупальто?

— Девочкам пальто. Тёплое, до колен. Если получится третье для мамы сшить из остатка, то я позже приведу ее для примерки.

Она развернула драп, пощупала, покачала головой и назвала цену за работу. Я не стал торговаться: время было дорого, а она это видела. Спросила про подкладку — я сказал, что подкладку беру хорошую, и ещё пуговицы, и всё это отдельно, и всё оплатил вперёд, потому что, оплатив вперёд, я наверняка сокращу срок пошива.

— Оба пальто будут готовы через неделю.

— К этому сроку я не буду в Москве. — Я вынул из кармана листок и написал на нём адрес и своё имя. — Вот. Сёстры сами придут на примерку. Эрика, ты запомнила дорогу?

— Запомнила, — сказала сестра, и вторая тоже уверенно кивнула.

Пока женщина снимала мерку с Эрики, ее сестра стояла перед манекеном без головы и разглядывала его с тем серьёзным интересом, с каким дети смотрят на всё, что взрослым кажется обычным.

— Степа, а он тоже будет в пальто? — спросила она.

— Будет.

— А голова где?

— Отдали на перевязку.

Настя задумалась. Потом сказала:

— Пусть сначала голову вернут, а то в пальто без головы холодно.

Женщина за прилавком отвернулась, и я услышал, как она смеётся, прикрываясь сантиметром.

От ателье до школы было два квартала, и я проводил их обе.

Деньги я отдал сестрам, и сказал, чтобы ходили в школьную столовую каждую неделю и не откладывали, экономя на своем желудке. Эрика пересчитала, сложила пополам, потом ещё раз пополам и убрала в потайной карман, который сама пришивала.