— И что же вы видали? — заинтересовался Саушкин.

— Трусливого и жадного урода, который пытался поначалу рассказывать сказки.

В кабинете опять засмеялись, но Саушкин вдруг стал серьёзным.

— Значит, вы видали настоящего барыгу, — сказал он. — Кто вам сразу всё рассказал, тот или дурак, или подставной. Продолжаем. «Сменщик» — тот, кто подменяет вещь: меняет хорошую на дешёвую в примерочной, у прилавка. «Подкидчик», он же «кукольник», — карточный шулер. И «хипесник» — специалист по «хипесу», скандалу с раздеванием клиента.

— Хипесник — это как? — спросил Андрей.

— А вот так. — Саушкин закрыл книжку. — Человек приходит в номер к даме, дама поднимает крик, вбегает «муж», и клиент уходит не только без денег, но и без кальсон. Поэтому, товарищи, — он для чего-то оглядел наш кабинет, — если вам понадобится зайти в гостиницу, заходите вдвоём. И пересчитайте револьверы до, а не после.

— А «жиган» тогда кто? — спросил я. — Босяк — который в ГОПе, скокарь — который взломал. А жиган?

Саушкин посмотрел на меня без насмешки, и я понял, что этого вопроса он и ждал.

— Жиган — тот, кто ни на кого не работает, — сказал он. — Он зачастую работает в одиночку, но бывает, что собирает вокруг себя шайку. Ему нравится наводить страх и ужас на обычных граждан, он получает удовольствие от унижения. И потому он опаснее для нас: нет у него определенного барыги, нет ни своей квартиры, ни шайки, за которую можно зацепиться. Он с легкостью найдет нового скупщика и новое место отдыха. Есть только он, меняющий «малины» как перчатки. — Он помолчал. — И ещё вот что. В сводке вы встретите клички, но не встретите имён. Знайте: у нас в Москве как — если человек с ножом — то он бандит. Так вот настоящий жиган никаких документов не имеет. Ему не столько важны сами деньги, сколько важна та красивая жизнь, которой он живет, спуская награбленное барыгам за сущие копейки или проигрывая все, что он имеет, в карты.

Панов поднялся и занял место Саушкина.

— А теперь я хочу сказать несколько слов. — Он положил ладони на стол. — Хотя у нас действует негласный принцип: оружие использовать как крайнюю меру, когда другие способы остановить угрозу невозможны, и применение оружия, как правило, допускается лишь в случаях, когда все иные средства для наведения порядка были исчерпаны. Но я считаю: если вы видите опасность для своей жизни — смело применяйте его первым.

Кто-то из наших переступил с ноги на ногу. Панов это заметил.

— Да, я знаю, что об этом написано в приказах. И я знаю, что́ мне за это будет. Лучше мы отпишемся за отстрел вооружённого уголовника, чем вынуждены вас хоронить и набирать новых сотрудников на место убитых. — Он выпрямился. — Товарищ Мовчан, вы служили, у вас наград — больше, чем у всех нас вместе. Как вы считаете?

Мовчан ответил не сразу.

— Так и надо, — сказал он. — Только вот одно: кто первым достал ствол, тот и жив. А кто устав читает, тот в лазарете или в гробу.

— Вот и я о том же.

— А теперь внимание! — Панов взял со стола бумагу. — Товарищам Петрову, Матюшину, Серебрякову и Янову за раскрытие дела и поимку душегуба, убившего за год более двадцати человек, от имени народного комиссара внутренних дел РСФСР товарища Дзержинского выражается благодарность с занесением в их личное дело. И этим сотрудникам вручаются Почётные грамоты!

Мы встали. Я слышал, как рядом со мной Матюшин чего-то не расслышал и кашлянул. Серебряков, тот, что всю службу шутил, стоял с прямым лицом. Янов — тоже.

— Мало того, — продолжал Панов, — товарищ Петров больше не стажёр и получает повышение: из агентов переходит в инспекторы уголовного розыска! Товарищ Матюшин становится полноценным агентом.

— Спасибо, товарищ Панов, — сказал я, и голос вышел глуше, чем я хотел.

— И конечно же завтра всем причастным выдам отрезы драпа и валенки. Всё, как я обещал. — Он выдержал паузу, именно ту, которую нужно. — Мало того, товарищ Дзержинский распорядился выдать всем четверым новые кожаные куртки — из ещё царских запасов, эти кожанки предназначались военным лётчикам. Теперь хоть часть из вас станет похожа на сотрудников угро.

Куртки вынесли из соседней комнаты, и они пахли — не новой вещью, а складом: кожей, дегтём и чем-то пыльным, въевшимся за годы в ящиках. Моя оказалась немного великовата, доходила почти до колен, и кожа на рукавах скрипела так громко, что при каждом движении я слышал сам себя.

— Степан Иванович, вы в ней как извозчик из оперы, — сказал Серебряков.

— Зато тёплая и на вырост.

— Тёплая, — согласился он. — И сразу видно патрульным, что свой идет.

Потом мне дали бланк — отпечатанный в типографии, на плотной бумаге, пахнущей краской. Наверху посреди обрамления дубовых листьев — герб республики: серп и молот на щите, по краям какие-то шестерёнки, и всё это сияло, как начищенный пятак. Ниже шла надпись «Р. С. Ф. С. Р.», ниже — лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» А под лозунгом, под текстом, в котором говорилось кому и за что вручена эта грамота, ещё сырым от подписи, стоял автограф.

Я повертел бланк и поймал себя на мысли, недостойной солидного человека в кожаной куртке: у меня дома в жестянке из-под чая лежат два автографа — один покойного профессора, у которого я учился, второй — Ворошиловский. Теперь будет третий. И самый ценный: человек, которого в газетах зовут Железным Феликсом, поставил на моей грамоте свою подпись.

— Степан, — окликнул Арсений. Он стоял у окна, держа свою грамоту как-то неловко, двумя пальцами. — Скажи, как тебе твое повышение?

— Ты думаешь, что повышение даст много плюшек? В первую очередь оно увеличит зону ответственности.

— Ну, не знаю!

После торжественного собрания меня вызвал к себе Николаев. Кабинет у него был маленький, с одним окном на двор, и на стене висели две карты — Москвы и всей республики, с пометками карандашом.

— Тут такое дело, Степан! — Он не предложил сесть. — Товарищ Дзержинский, узнав о нашем раскрытии массового убийства граждан, поинтересовался, благодаря кому конкретно МУУР обязан этим раскрытием. И я, конечно, назвал тебя.

— Благодарю, Иван Николаевич.

— Именно поэтому ты и был повышен в должности, — сказал он. — Но это не всё.

Он подошёл к карте.

— Мало того, товарищ Дзержинский просит тебя командировать в Кубано-Черноморскую область. Для поиска ещё одного душегуба, который поначалу убивал по соседству, в Ставрополье, а последнее время убийства начались на Кубани.

Я молчал. Николаев обернулся.

— Ты не рад?

— Я не знаю, чему радоваться, Иван Николаевич. Я даже не знаю, что там, на Кубани, происходит.

— И я не знаю, — сказал он честно. — Знаю только, что Дзержинский таких поручений просто так не раздаёт. Если он просит — значит, там уже не справляются, а писать об этом в сводках не хотят. — Он отступил от карты. — Можешь у меня просить всё, что в моих возможностях. Но ты должен согласиться. Отказывать наркому я никак не могу.

— А если я не найду?

Николаев посмотрел на меня так, как смотрят на человека, задавшего правильный вопрос не в том месте.

— Надеюсь на твою везучесть, — сказал он. — В Москве твое имя теперь известно наверху. Известному человеку всякое поражение шьют втрое. А победу соответственно ценят выше.

— Хорошо. Я согласен. — Я сделал шаг вперёд. — Но прошу вместе со мной командировать и обоих пластунов.

— Кого? — Николаев приподнял бровь.

— Мовчана и Вислоуса. Это их родные края, нам втроём будет легче ловить душегуба.

Николаев медленно обошёл стол и сел.

— Ты вчерашний стажёр, а торгуешься, как интендант, — сказал он почти одобрительно. — Почему их?

— Потому что я там никого не знаю, Иван Николаевич. Не знаю, как у них говорят, кто в станицах держит власть, кого боятся больше — убийцу или председателя станичного исполкома. Не знаю, где там можно переночевать, не оставив наутро сапоги. А они знают. — Я помолчал. — И ещё, товарищ Николаев. Если я возьму с собой москвичей, нас будет видно за версту. А пластуна в станице — нет.