В памяти у меня сразу же всплыло, что у высоких каменных стен, опоясывающих Спасские казармы, недалеко от Сухаревки, действительно процветали данные игры и привольно себя чувствовали «лохотронщики». На ящике или табуретке лотерейщик выставляет часы, портсигары и прочие интересные и стоящие вещи. Желающий их выиграть должен внести небольшую плату, бросить кубики и получить какую-нибудь вещь, стоящую в списке под номером, равным сумме выпавших очков. «Пожалте получить!» — торжественно провозглашает лотерейщик, извлекая на свет из висевшей на плече сумки спичку, иглу для чистки примуса или бельевую скрепку, одним словом, что-нибудь такое, что не стоило и вносимой за игру платы. Портсигары и часы остаются на табурете. Все дело в том, что в списке они фигурируют под первыми однозначными номерами и при бросании нескольких кубиков выпасть практически не могут. Люди все-таки надеялись выиграть, выигрывая всякие пустяки, радуются этому.

Я кивнул на краденое серебро:

— Собери все краденое в мешок, понесешь его сам. Если ты только рыпнешься, я тебя из твоего же обреза прямо на улице положу. А чего же ты такой нервный?

Барыга взглянул в мои глаза и видно поверил, так как суетливо стал собирать все находящиеся в его закутке украденное барахло, среди которого был мешочек с женскими ювелирными украшениями.

Я же обыскал помещение и нашел в нем тайник, из которого вытащил яйцо Фаберже.

— Это еще откуда такая драгоценность?

Барыга с тоской покосился на мою находку и завыл по волчьи. Похоже за этой цацкой стоит непростая история.

Оформив показания скупщика краденного и получив от него информацию о том, что яйцо Фаберже ему принес на продажу чекист из ГПУ, я припомнил, что в это время все кому не лень расхищали ценности, изъятые государством. Настоящим преступлением против своего народа является массовая распродажа большевиками ювелирных изделий, что называется, на вес. В 1925–1926 годах в Европе появились иллюстрированные каталоги «Алмазный фонд СССР». После этого «утечка» драгоценностей из страны стала стремительной. Например, предприимчивый английский антиквар Норманн Вейс приобрёл за 50 тыс. фунтов стерлингов бриллиантовые украшения общим весом 9 килограммов, которые с большой выгодой перепродал Аукционному дому Christie’s. Россия лишилась таких шедевров ювелирного искусства, как брачный венец императрицы Александры Фёдоровны, бриллиантовая диадема «Русская красавица», диадема «Русское поле» с уникальным жёлтым бриллиантом, множества изделий Дома Фаберже. Точного учёта произведений ювелирного искусства, вывезенных за рубеж после революции, не существует. Однако историки и искусствоведы предполагали, что около 80% ценностей Российской империи покинули пределы страны.

Я так же знал, что в Фонд Валютного управления Наркомфина были переданы в этом, в 1922 году императорские пасхальные яйца. Переданы им 42 пасхальных яйца, обратно вернулись 27 в 1927 году. Куда пропали в этот пятилетний промежуток 15 яиц никто не знает. Я подозреваю, что найденное мною яйцо как раз из этого списка. В большевистской России перед Наркоматом торговли была поставлена задача — любыми путями искать валюту на нужды революции. Все экспроприированные культурные ценности попадали в хранилища ВЧК, а позднее в Гохран — Государственное хранилище ценностей. Затем ими распоряжалась специальная комиссия особоуполномоченного ЦИК — СНК, все драгоценности находятся в ведении Наркомфина и хранятся в Настасьинском переулке, в доме, где находилась прежде ссудная казна. И снаружи, и внутри были часовые. Был и заведующий, который не имел ни малейшего представления ни о количестве, ни о стоимости находившихся в его заведовании драгоценностей. Разумеется, при таких условиях хранения многие ценности могли просто исчезнуть: чтобы появиться через какое-то время в частных коллекциях — в СССР или за границей.

Как пополнялся Гохран? Очень просто. При обыске у «буржуев» отбирали все ценные предметы, юридически — для сдачи их в хранилища ВЧК, а затем в Гохран. Но даже основатель этого учреждения Георгий Соломон не сомневался, что «большая часть шла по карманам лиц, производивших обыски и изъятия, и лишь ничтожная часть сдавалась в казну». В послереволюционные годы в Гохране были собраны драгоценности Романовых, Оружейной палаты, Русской православной церкви, а также ценности, изъятые у частных лиц. Именно из Гохрана часть культурных ценностей будет продана за границу в два этапа — в начале 1920- х и в начале 1930- х годов. Множество ювелирных изделий были переплавлены и проданы в таком виде, чтобы избежать обвинений в продаже награбленного. Некоторые исчезли в неизвестном направлении.

Как предотвратить эти хищения я пока не понимал и ломал голову. Мне позарез нужны для попытки предотвратить разбазаривание ценностей свои надежные соратники. Одному мне это просто не по силам. Даже если я проникну в здание Гохрана и обезврежу часовых, я не Геракл, чтобы перетаскать все ценности и вывезти их (на чем и куда?).

За раскрытие первого дела я получил устную благодарность и, договорившись назавтра заняться поиском «Упаковщика», домой я возвращался в сумерках, и Москва в это время была хуже ночи. Днём на неё ещё падал свет, и в этом свете всё выглядело как общая беда, за которую никто не отвечает: очереди, мокрые мостовые, лошадь, брошенная у тумбы, витрины, забитые досками. А в сумерках город становился узким. Фонари горели через один, и между ними лежали такие провалы, что идти приходилось придерживаясь стены, а в подворотнях стояла тишина — не пустая, а выжидающая.

Я шёл быстро, но не бежал: бегущего здесь догоняют. Револьверы у меня были в карманах пальто, и я всю дорогу держал ладони поверх них, как держат на холоде, за что меня один раз чуть не приняли за пьяного.

До дома оставалось метров двести, когда я почувствовал опасность, исходящую из одной подворотни.

Не увидел — почувствовал. Там, у стены, кто-то стоял, и этот кто-то переступил с ноги на ногу. Такие звуки в сумерках слышишь шестым чувством.

Из темноты навстречу мне шагнули двое.

Они вышли не бегом, а спокойно, как хозяева, и встали так, что один был чуть впереди, а второй — вполоборота, чтобы перекрыть мне тротуар. У обоих в руках были ножи. Не финки, не тесаки — обычные кухонные, с деревянными черенками, и почему-то от этого было хуже: тот, кто идёт на человека с кухонным ножом, идёт не убивать, а пугать, и потому режет, не думая.

Первый был в кепке и драном пальто с поднятым воротником. Второй — помоложе, в поддёвке, и у него была в руке ещё верёвка.

— Стоять, хлопчик! — сказал первый, и в голосе не было злобы, только привычка.

Я остановился.

— Снимай с себя всё, — продолжил он, кивая на моё пальто. — Сапоги хоть у тебя и дрянь, но тоже снимай. Домой в исподнем пойдёшь, ещё не зима, не замёрзнешь.

Второй, тот, что с верёвкой, засмеялся коротко и сказал:

— Ты глянь, пальтецо-то. Это где ж такое выдают?

— В конторе выдают, — ответил я. — Служебное.

Он не сразу понял. Переспросил:

— В какой конторе?

Я расстегнул пальто — медленно, чтобы они не дёрнулись, — и вытащил револьверы.

В сумерках это выглядело так, будто у меня выросли ещё две руки. Оба они отлично слышали щелчок взвода, и оба хорошо знали этот звук — не по кино, а по Гражданской, у кого она была.

— Ну что, суки, — сказал я, — сапоги придётся снять вам.

Я не кричал. Говорил ровно, потому что ровный голос на таком расстоянии страшнее крика: кричащий человек боится, а значит, ещё не решил.

— Ножи бросьте к моим ногам и стойте смирно. Стреляю без предупреждения.

Они стояли.

Я видел, как у первого пальцы на черенке побелели, а потом — как они расслабились. Он всё-таки думал полсекунды. Я прямо видел, как эта мысль шла у него в голове: "Нас двое, фраерок один, я успею, если его отвлечь, заболтать.

Не успел бы. Но это знал я, а он заблуждался в моей реакции.