Сухаревская площадь начиналась задолго до самой площади. Сначала шёл трамвай, шедший мимо рынка и звонивший так, что закладывало уши; люди прыгали на подножку на ходу, а вагоновожатый не сбавлял. Потом появлялся запах.

Рыбный ряд находили не глазами — носом, за сотни шагов. Тухлая рыба, копчёное мясо, мокрая пенька, керосин, варёное мыло, махорка, скисшее молоко и поверх всего — густой, сладковатый дух старого тряпья. Площадь занимала несколько гектаров, где-то между рядами стояла вода по щиколотку, где-то — доски, брошенные через грязь, и по этим доскам шли люди с узлами, с санями, с мешками за спиной.

Торговали все и всем. Мужик в лаптях сыпал из мешка овёс на весы. Женщина в трёх шалях, с обветренным до корки лицом, рубила на колоде мясо огромным тесаком и не смотрела на покупателя, пока он не говорил цену. Худой человек в старой студенческой фуражке и ковровой шали на плечах отвешивал сахарин — по щепотке, из бумажного кулёчка. Мальчишка лузгал семечки и продавал их же. Кто-то поставил на табурет граммофон, и над рядами играла пластинка, а вокруг стояли и слушали, как в театре.

Вокруг, по всем переулкам, стояли трактиры (с возвращением рыночных отношений трактиры трансформировались, во многом вернувшись к дореволюционным традициям. Они различались по уровню: были как дешёвые заведения для простонародья, так и более респектабельные места с кабинетами, хорошей кухней и живой музыкой), пивные, сапожные и платяные лавки, в которые покупателя пытались затащить чуть не силой. А в самой толкучке, в развале, между тряпьём и посудой, ходили шайками карманники, кукольники с подкидчиками, сменщики и барышники.

И над всем этим — Сухарева башня на пересечении Садового кольца, Сретенки и 1-й Мещанской улицы. Огромная, красная, с шатром и часами, она стояла над толпой как каланча над пожаром, и у её подножия торговали так, будто никакой революции и не было.

Матюшин остановился на входе в толкучку и снял шапку, будто в церкви.

— Степан, — сказал он, — а тут что, можно все-все купить?

— Тут, Арсений, все продают. А ты что, здесь ни разу не был?

— Меня честно говоря ни на одно серьезное дело еще не брали, а сюда соваться без сопровождения нескольких человек не советовали. Нас не мало?

— Делай как я и главное — помалкивай, тогда с тобой все будет нормально.

Я шёл и мысленно держал перед глазами список похищенного.

Три серебряных подсвечника, пара — в виде витых колонн на львиных лапах, третий — поменьше, с репейником на тулове. Столовое серебро на двенадцать персон: ложки, вилки, ножи с черенками чёрного дерева. И три кубка, серебряные, золочёные изнутри, с гравировкой — лавровый венок и чужая, уже не разборчивая фамилия. Всё это три дня назад исчезло из ломбарда на Сретенке, и пока концов пропавшего не было.

Товар этот — не самый безнадежный. Кольцо можно сбыть на углу за полчаса: снял, отдал, ушёл. Кубок с гербом не продашь — его узнают. Такой товар лежит, ждёт, и за это время он должен где-то храниться. Но ответить может только тот, у которого серебро лежит в подвале или за фальшивой стенкой в кладовой, и который активно ищет покупателя.

Толпа на Сухаревке устроена так, чтобы человек в ней думал не о том, зачем пришёл. Тебя толкают, зазывают, суют под нос то лампу, то икону, то галоши — и через полчаса ты уже забываешь про свои карманы, обнаружив пропажу только когда выбрал нужный товар и решил за него расплатиться.

Настоящий скупщик краденого не выставляется. Он не орёт, не машет руками, не стоит у всех на виду. Он сидит в глубине лавки, за прилавком с заведомо никому не нужным хламом — лампами без стёкол, граммофонными трубами, тремя левыми галошами, — и смотрит не на товар, а на руки входящего. И ещё: серебро на Сухаревке показывают не на прилавке, а в задней комнате. Кто выкладывает кубки на витрину — тот или дурак, или приманка.

— Арсений, слушай внимательно. Мы не ищем вора. Мы ищем человека, у которого лежит то, что вор украл.

— А как мы его найдём, если он не выкладывает?

— По рукам. И по тому, кто к нему ходит с чемоданом, а уходит налегке.

Нужная нам лавка нашлась в проулке за рыбным рядом, где толкучка обрывалась и начинался глухой двор с поленницами.

Вывеска над входом была написана от руки, но аккуратно, с нажимом: «СКУПКА. ОЦЕНКА. КОМИССИЯ. Старьё, мебель, платье, золото, серебро». Ниже, мелко: «Починка граммофонов». И отдельно, у самого наличника: «За оценку не берём».

Внутри было темнее, чем на улице, и пахло пылью, скипидаром и старым лаком. По стенам стояли шкафы с посудой без одной чашки, две швейные машинки, с десяток граммофонных труб, стопка икон — положенных ликом к стене, это я отметил отдельно, — и чей-то бронзовый бюст. Серебра в витрине было ровно две вещи: помятая ложка и солонка с помятым краем.

За прилавком сидел человек лет пятидесяти, в пенсне и чёрных нарукавниках, и прилаживал к граммофону пружину. На нас он не посмотрел.

— Слушаю.

Помолчали. Он поднял голову.

— Вы с товаром или вам что-то нужно?

— Нам нужен специфический товар, — сказал Матюшин, как я его учил. Если он нас устроит, вернемся с деньгами.

— Разумно, значит, наличку вы с собой не взяли — согласился он и отложил пружину. — Так что вам нужен за товар?

Говорить должен был Матюшин — у него и лицо попроще, и руки трудовые, — но он вдруг стушевался, как школьник у доски. Я шагнул вперёд.

— Серебро. Столовое. На двенадцать персон.

Пенсне блеснуло. Впервые за весь разговор он посмотрел на меня как следует.

— На двенадцать? Целиком?

— Целиком.

— Это, молодой человек, дорогой товар, — сказал он спокойно. — Целиком его никто не берёт, целиком его только сдают. Понимаете разницу?

— Понимаю. Поэтому и спрашиваю.

Он откинулся на спинку.

— Хорошо. Скажем так, у меня есть подобный набор. Но дешево я его вам не отдам.

— Почему?

— Потому что, молодой человек, я не хочу оказаться на паперти. Моим детям тоже нужно что-то есть.

Он отлучился на минутку, отодвинув закрывающую вход в соседнее помещение и выложил на прилавок столовое серебро.

— Такой вас устроит? Серебро в прекрасном состоянии, цена божеская, считайте, что я вам чуть дороже себестоимости готов его отдать.

Я присмотрелся к сервизу и, обнаружив приметные детали отделки, подал знак напарнику. По моему знаку Арсений тут же кинулся к входной двери и запер ее на засов, а я достал один из стволов и показал значок:

— Уголовный розыск! Советую не дергаться.

Барыга мгновенно сунул руку под прилавок, но я нанес ему несильный удар рукоятью револьвера в лицо.

Барыга рухнул назад вместе с табуретом, на котором сидел. Я перепрыгнул прилавок и выхватил закрепленный под ним обрез охотничьей двухстволки:

— Шалишь, дядя! Поднять оружие на представителей розыска — это подписать себе смертный приговор.

Картечь дуплетом в замкнутом пространстве пострашнее выстрела из Нагана будет. Я направил обрез на барыгу и тот плаксиво простонал:

— Простите, гражданин начальник! Бес попутал! Вам же я не нужен, правильно? Вам нужен тот, кто принес это серебро. Помимо столового серебра Иван мне оставил серебряные подсвечники и золоченные кубки. Забирайте их, только не стреляйте!

Я покосился на Матюшина. Тот побледнел, но выхватил свой револьвер, и был готов его применить.

— Короче, падла, ты идешь с нами и пишешь чистосердечное признание, а я взамен на тебя не буду вешать обвинение в попытке вооруженного нападения на сотрудников милиции. Отделаешься только хранением оружия. Идет?

— Идет, гражданин начальничек!

— Кто тебе товар принес и где его найти?

— Ванька Косой и Сенька Рыжий. Они постоянно отираются у стен на Садовой. Знаете, это там, где играют «на старшего», «в ремешок», крутят рулетку и устраивают беспроигрышные лотереи. Вы их издалека узнаете. Рыжие вихри Сеньки редко прикрыты кепкой, а Косой прозвище имеет из-за удара ножом, повредившего лицо. И теперь он на мир смотрит только одним глазом, а второй косит в небо.